Читаем Небо остается... полностью

Небольшая, с низким потолком комната факультетского парткома заполнена людьми до предела. В разных концах сидят Горбанев и Новожилова, ближе к столу секретаря парткома — Елизавета Белых, возле шкафа с книгами, привалившись к нему плечом, — Леон Вартанов.

Лиля нервничает, но успевает отметить, что на Белых затрапезное платье («жалость вызвать хочет»), а на секретаре парткома — преподавательнице Жигулиной — кожанка. Гладкие волосы ее зачесаны по-мужски («как во времена военного коммунизма»).

Жигулиной лет под сорок, лицо у нее словно со старинной картины: строгие, аскетичные глаза, темные дуги бровей. И имя древнее — Агния.

На фронте она была заместителем командира полка по хозяйственной части. Вернувшись с войны, узнала, что муж, работавший в тылу, уехал с молодой женщиной, предоставив Агнии заботу о двух сыновьях-подростках.

— …Прошу не курить, — хрипловатым голосом потребовала Жигулина, развязывая тесемки папки с персональным делом коммуниста Горбанева. — К нам поступило заявление от учительницы Елизаветы Агафоновны Белых. — Жигулина извлекла из папки длинную узкую бумагу и зачитала ее. — У вас есть какие-нибудь добавления, товарищ Белых?

Елизавета встала. Веки у нее косого разреза, как у курицы, и она недоверчиво поглядывала вбок. Вдруг глаза ее наполнились слезами.

— Я надеюсь на вашу защиту, — обратилась она к Жигулиной, сложив руки перед собой, — помогите сохранить семью… У нас с Тарасом много общего… Ребенок нуждается в отцовской ласке… Я сама росла полусиротой, знаю, что это… Моральный облик товарища Горбанева высокий… Просто он запутался, попал в сети… А любит меня… вот, — Белых достала из кошелька письмо, присланное ей Тарасом с фронта, и прочитала вслух строки из него.

Прижав письмо к груди, патетически закончила:

— Я ему все прощу!

Лиля посмотрела с возмущением: «Она простит! Сделала ему столько подлостей и простит!» Но цитата из письма ее задела.

— Внесите ясность, — холодно обратилась Жигулина к Горбаневу.

Лицо Тараса стало смертельно бледным:

— Я Елизавету не люблю. Письмо это написано мной непродуманно… А расписался потому, что она обещала вскоре развестись. Новожилова ни в чем не виновата. Она не знала о фиктивном браке.

— Люблю, не люблю! — взорвалась Жигулина. — У вас есть дочка, и о ней прежде всего следует думать. Ну, а вы, Новожилова, что изволите сказать?

Лиле было и горько и стыдно. Гордость ее уязвляло такое разбирательство, такое обращение к ней. Но как-то надо было выручать Тараса, ему могут покалечить жизнь. Вероятно, лучше всего взять вину на себя. Новожилова гордо вскинула голову:

— Изволю… Я люблю его, а любовь не судят! — с вызовом сказала она.

Все в комнате зашевелились, повернулись к Новожиловой: кто смотрел с любопытством, кто осуждающе. Иронически глядел Вартанов, с ненавистью — Белых, только Тарас опустил голову еще ниже.

— Разве можно, — продолжала Лиля, — заставить человека жить с нелюбимой? Брак без любви — это безнравственно.

Жигулина с острой неприязнью смотрела на девицу, позволяющую себе поучать их вместо того, чтобы виниться. Ишь, развесила локоны до плеч, надела вышитое платье, понасовала вату на плечах. Вот такие хищницы…

— Этой морали набрались вы, оставшись на оккупированной территории? — зло спросила Жигулина.

— Нет, я этой морали у Энгельса набралась… А что касается оставшихся на оккупированной территории, то на ней, и это должно быть вам известно лучше моего, оказалось, не по своей вине, восемьдесят миллионов. Так всем им будете выражать недоверие, всех подозревать в перерождении, забрасывать грязью?

Красивое лицо Жигулиной покрылось красными пятнами. Она и сама почувствовала, что допустила бестактность, отнеслась к этой девчонке предвзято. Та ее просто раздражала. Но, желая оставаться справедливой, Жигулина уже мягче сказала:

— Я так не думаю обо всех. Что касается вашей роли в истории, которую мы сейчас разбираем, то, полагаю, товарищи члены парткома, правильным будет, если этим сначала займется комсомольская группа и там решат, что нравственно, а что безнравственно.

Члены парткома согласились.

— Товарищ Горбанев, — обратилась она к Тарасу, и в ее голосе прозвучал металл, — вы, надеюсь, немедленно заберете свое непродуманное заявление из суда?

— Заберу, — едва слышно, покорно пообещал Тарас и стал противен Лиле. Разве поступил бы так Максим Иванович?

— Тогда, — удовлетворенно кивнула Жигулина, — мы ограничимся выговором за неискренность.

И с этим все согласились.

Елизавета шагала на вокзал легкой, летящей походкой. «Ничего, — думала она торжествующе, — приползешь ко мне как миленький. Еще будешь молить, чтобы приняла… Эта Лилька — „нравственно-безнравственно“… Надо написать письмо и в ее комсомольскую организацию… Благородная нашлась…»