Читаем Небо остается... полностью

Оглянулась. Высокий, как Лева, худой, со впалыми щеками старший лейтенант лет тридцати.

Она ответила резко:

— В помощниках не нуждаюсь.

Старший лейтенант покраснел:

— Ну, зачем же так?

Лиля заметила раннюю седину у него на висках, орден Красной Звезды на груди, книгу в руках и смягчилась:

— Ищу Достоевского…

Вместе вышли на улицу. Он сутулился, явно для того, чтобы не казаться таким верзилой рядом с ней. Протянул руку:

— Виктор.

Он оказался довольно симпатичным человеком. Военным корреспондентом.

После двух-трех встреч Лиля пригласила Виктора в гости. Маму он покорил обходительностью, деликатностью. Всучил ей паек («Мне он ни к чему».). Потом втроем пошли в кино. Предложение Виктор сделал через маму (не лучший, как полагала Лиля, вариант) и через нее же получил отказ.

Мама недоуменно спросила:

— Чего же тебе надо? Такой положительный человек!

Виктор не сдавался. Принес, как Лиля неприязненно назвала про себя, «свадебный подарок» — золотые часики, от которых она отказалась. И снова гнул свое, теперь уже без мамы.

— Ты любишь искусство, литературу. Я после госпиталя получил назначение в московскую редакцию. Вот и поедем вместе. Учение ты продолжишь.

Она провела бессонную ночь, решила, что такой брак по расчету был бы подлостью — ведь чувства-то нет.

Наутро, когда он пришел, насколько могла мягче, сказала об этом Виктору. Он был очень огорчен.

— Не торопись с отказом.

— Нет, Виктор, я себя знаю…

Он долго надевал шинель. Поцеловал Лиле руку и уехал.

Мама еще не один день вздыхала. А Инка опять сокрушалась:

— Нет, ты определенно засохнешь старой девой. Предсказываю тебе.

«Вот прицепилась, — с неприязнью подумала Лиля, — лучше о себе заботься».

Через несколько дней Клавдия Евгеньевна и Лиля пошли в госпиталь. Отец выглядел очень плохо. Они оставили ему кое-какие продукты. Всю обратную дорогу Лиля думала о недавно прочитанном стихотворении Симонова «Убей его». Лиле казалось, что она сама сочинила: такая лютая ненависть к фашистам сидела в ней. Вот и папа искалечен ими, и Максим Иванович, и убит Лева. Взять только один их дом. Убиты оба доктора, отец Дуси. Неведомо — жива ли она сама. «Так убей же хоть одного!» — про себя повторяла Лиля сейчас. — «Сколько раз увидишь его, столько раз его и убей!»

Она ценила в стихах динамит. Как у Маяковского: «Я шагну через лирические томики, как живой с живыми говоря…»

…Вечером, несмотря на усталость, пошла с Инкой смотреть «Серенаду Солнечной долины». Как плясала на коньках Карен, лучшая американская конькобежка Соня Хенни! Ведь есть же такие женщины на свете. И разве не прав Пушкин, говоря: «Главное — глазки, зубки, ручки и ножки». Уж он-то в этом разбирался. Где-то прочитала она фальшивую сентенцию: дура никогда не может быть красавицей, а дурная собой, но умная женщина часто блещет красотой. Как бы не так! Чем могла бы она привлечь внимание того, кто придется по душе? Разве только умением решать задачи по геометрии с применением тригонометрии? Не маловато ли?

Из дневника Лили Новожиловой

«23 июля 1944 года.

В Берлине арестовано пять тысяч офицеров, принимавших участие в заговоре против Гитлера. Дворничиха Марфа по этому поводу изрекла: „Опалили морду супостату“. Ох, эта пещерная Марфа! К ней недавно приезжал из Москвы внук, окончивший там художественное училище. Красивый парень с ржаными вьющимися волосами… Марфа носилась с ним, как с писаной торбой, рассказывала ему, как маялись при басурманах. А затем появился зять Аркадия Матвеевича Шнейберга, отец Пети — подполковник-танкист, увез с собой сына. Я знала, что он в Чалтыре.

И еще приезжала дочь Эммы — в форме капитана, медицинской службы, с медалями. Внешностью Надя удивительно похожа на мать. Сестра погибла на фронте, а Надю ранило. Все время ходила по квартире с зареванными глазами. Но никто в доме об Эмме худого слова ей не сказал. А я подумала: какой же злой и несправедливой я была. Мама, щадя, сказала Наде, что Эмма в последнее время была не в себе.

Я сижу над записанными лекциями — комплекс отличницы продолжает действовать. Слышала, что образованные люди ругаются на четырех языках. Но мне и этого мало.

Папа вышел из госпиталя, стал худее прежнего — какой-то согбенный. Как помочь ему?»

В несчастье самое тяжелое — ожидание исхода. Но как почти не бывает болей непрерывных — даже они делают недолгий перерыв, — так, вероятно, и горе не бывает непрерывным, знает спады и паузы, а изматывающее ожидание несчастья временами может прикинуться благополучием. У Владимира Сергеевича то начиналось кровохарканье, то исчезало, то подскакивала температура, то падала.