Седой, как облако, старик, сидя у повозки, затачивал лезвие саксы. Вид у него был самый счастливый — очевидно, уже давно не выпадало такой драки. Мальчишки остановились возле него, и Вадим дружелюбно спросил:

— Многих прирезал, дедуля?

— Куда там, — прокаркал старик разочарованно. — Два десятка лет не сражался, состарился, всю сноровку отлежал! Одному костыль под коня вставил, — старик показал на рогатину, лежащую рядом — видимо, ею он пользовался вместо костыля, — он и навернулся, а я уж сверху насел и… — он стиснул сухие, но крепкие, здоровенные кулаки. — А уж второй-то меня мало не покалечил ещё раз, жопа Расчленителя! Да внучек мой младший его рогатиной в поддых — ничего, ладно получилось… Да и то сказать, — дед пригорюнился, — кому я на той стороне-то нужен, калечный? Пользы тоже… Нет, славяне рубиться были покрепче! — глаза старика молодо блеснули. — Как, бывало, заорут: «Рысь, Рысь!» Ну и мы им в ответ рявкаем, а после… Да-а-а, старый я стал, старый совсем…

— Худо, — разочарованно вздохнул Ротбирт, подмигивая Вадиму. — А мы тебя, дед, хотели было к девушкам позвать.

— Сказано же — стар я по девкам бегать, — сердито ответил старик и задумался. — Вы вот что, — добавил он. — Вы ведите их лучше сюда.

Мальчишки переглянулись и захохотали.

ИНТЕРЛЮДИЯ: Рукодельница

Я до зорюшки рассветной не ложуся спать,

Завтра милый друг в ворота постучит

И попросит плащ примерить-показать.

Как просил любимый: «Сделай ты мне белый плащ,

Чтобы в странах чужедальних ты была со мной,

Коли сделаешь с любовью да молитвою,

Он в бою меня укроет, словно щит стальной.»

Я бы белый плащ да сделала, любимый мой,

Только ткань моя стара да не белена,

Вышью я цветов да дивных птиц по ткани той,

Раз не может она стать как снег белая…

Вот пришел любимый утром — выношу я плащ,

Он цветами да жар-птицами до пят расшит.

Как накинул его милый так услышал треск,

То под вышивкой волшебной серый холст трещит.

Подошел ко мне любимый, в лоб поцеловал

И с дружиной воевати ускакал…

В дом вошла я, а с иконы взгляд — как острый меч,

И Господь из-за лампады говорит:

«На беду себе расшила ты цветами плащ!

Не спасет он друга — будет друг в бою убит!

Коли вынесла б ему ты небеленый плащ,

Как одел его бы милый да плечом повел,

Вмиг бы стала та холстина будто снег бела

И с победою да славой он назад пришел!..»

Над лампадой взгляд как месяц — то Господь глядит,

Я до зорюшки рассветной не ложуся спать,

А во чистом поле милый друг убит лежит,

А в груди его стрела басурманская!.. ^{6}

Вадим долго не спал в ту ночь. Ротбирт уже давно похрапывал; тихо, как мышка, спала Эрна — а он всё ещё лежал, глядя на рисунки чужих созвездий и огромные шевелящиеся звёзды в бездонном небе.

«Кто я?.. Я — Вадим…»

«А зачем я здесь?.. Не знаю… Нет — знаю. Но зачем я не здесь вот, а вообще — в мире?»

«Почему всё так, как есть?»

Оформить эти мысли в слова он не мог, да и не пытался. Бывают моменты — он усвоил это уже давно — когда слова лишь портят всё. Кроме того, говорить было всё равно не с кем.

Арфа продолжала позванивать, мужские голоса что-то пели. Где-то отбивали клинок, лениво брехали собаки. От города доносился сдержанный расстоянием шум.

Вадим соскользнул наземь. Ему было не по себе. Когда он лежал в повозке, казалось, что она куда-то плывёт. А холодная земля под ногами и ветерок с реки помогли вернуть ощущение реальности.

Реальности? Мальчишка негромко рассмеялся. Конечно… Он где-то на другой планете, он воин в полупервобытном-полусредневековом племени — куда уж реальней!

Придерживаясь за борт повозки, мальчишка обошёл её. Потрепал по мордам быков. Поморщился — бычьи морды были всё-таки противные, не сравнить с конскими… И спокойней не становилось. Вспомнился жуткий закат — Вадим передёрнул плечами, отгоняя навязчивые мысли.