Читаем Не в ту дверь полностью

– Нельзя, – подтвердил Сухоруков.

– Давай выпьем за тебя, Женя, – сказал он. – Я хочу выпить за тебя.

В ванной долго стоял перед зеркалом, и руки его затряслись.

Женя листал зыкинскую диссертацию.

– Это что за ахинея? – поинтересовался он.

– Да вот, – Сухоруков замялся, – отзыв писать надо.

– Зачем? Таких слов и писать нельзя.

– Шеф попросил, – брякнул Сухоруков.

– Шеф? – удивился Женя.

– Ну да… – Сухоруков потоптался и стал мыть посуду.

– Какой шеф? – напряженно проговорил Женя.

Остатки засахарившегося варенья не растворялись; открыл воду погорячей.

– Сейчас… – (вазочка сверкала). Мысленно он не раз вел предстоящий разговор, да мало толку.

– Понимаешь ли… – убрал вазочку на буфет. Подумал, что Женя на его месте обязательно постарался бы уронить ее, разбить якобы нечаянно подобает при волнении. И это вызвало в нем чувство отеческого превосходства.

– Шеф – заведующий кафедрой русской филологии.

– А…

– Я… я работаю на этой кафедре.

– Та-ак, – словно взводимый курок.

Тарелка выскользнула-таки из рук и треснула.

– Вы женаты?

– Да.

– На ком?

Голос Сухорукова отделился от него, звучал вне его.

– В общем…

Женя… Жизнь уходила из черт его лица.

– Ты думал, наверное… (почему "наверное"? – мелькнуло) конечно, что я… Ты ее не знаешь.

– …

– Я… обыкновенный человек. Нормальный. Н-не знаменитость. Не писатель. И все такое…

Сухоруков закурил в тишине.

– НЕТ!!.

Грохот черных сапог.

Дым пожарищ.

Втоптанные в пепелища яблоневые лепестки.

Задыхаясь, умирать под дождем.

– Зачем ты пришел?

– Должен ведь я был когда-нибудь прийти.

Не возразишь…

– И должен ведь я когда-нибудь уйти, – тихо пошел Женя в прихожую. Посмотрел непонимающе на снятые тапочки и обул свои разбитые башмаки.

– Погоди… – Сухоруков тянулся вслед за своими пальцами к его плечу. – Погоди, – не решался коснуться. Знал: если Женя уйдет сейчас так – он теряет его навсегда. – Нам надо поговорить.

– Поговорили. Вполне…

– Я должен многое сказать тебе. Объяснить… Это тебе же надо. Тебе.

– Нет, – сказал Женя. – Мне не надо.

– Я прошу тебя, – прошептал Сухоруков. – Десять минут. Пожалуйста. По сигарете только выкурим. Да не разувайся ты.

Сели в кухне, не глядя друг на друга.

– Пить я не буду. – Женя отодвинул рюмку. Сухоруков выпил один.

Произнес заготовленную фразу:

– Понимаешь ли, Флобер писал когда-то молодому Мопассану: "Ничто в жизни не бывает ни так хорошо, ни так плохо, как люди обычно себе воображают". (Произнеся, ощутил некое сравнение, не в свою пользу.)

– Так вам хорошо – или плохо? Или – средне? нормально?

– А знаешь, – взвесив (в который раз), честно сказал Сухоруков, пожалуй – хорошо.

– И давно вам так… хорошо?..

– Позволь тебе задать, – Сухоруков чувствовал себя в положении шахматиста, навязывающего партнеру заранее подготовленный вариант, позволь тебе задать банальнейший вопрос: по-твоему, что такое хорошая жизнь? А?

Ноль размышлений:

– Уметь хотеть. Знать, чего хочешь. Добиваться этого.

Остальное – шлак.

Твердо сказал. Ой как твердо. (Мало бит).

– Да-да, конечно-конечно, – хотеть, добиваться… А как насчет соизмерения желаний с возможностями?

– Сделай – или сдохни, – говорили вроде англичане.

– А если сделать не смог, а сдохнуть не захотел?

– Тогда смени имя – закричал Жена.

– Я – обычный – человек, – мирным голосом произнес Сухоруков.

– …Сменили все. Вывеска… осыпается…

– И живу мерками обычного человека.

– Ага. Семья, квартира, положение.

– Ну, – Сухоруков поморщился, – начинается школьный диспут о мещанстве и романтике. Я думал, ты умнее.

– Еще нет, – беззвучно.

– …Я отнял у вас много времени, – сделал Женя движение, чтобы встать. – Сколько сейчас?

Сухоруков отстегнул с запястья массивный "Атлантик".

– Возьми часы? – посмотрел Жене в глаза, улыбнулся (стараясь поуверенней). – Хорошо ходят.

"Атлантик" со стальным браслетом тикал между ними на столе.

Курили.

– Что делать думаешь, Женя? Теперь куда-нибудь к рыбакам податься, на траулер, в море?

– Возможно.

– Несерьезно это все.

– Отчего же? Тысячи людей шкерят рыбу.

– Для них это жизнь; а для тебя – туризм…

– Ваше занятие лучше?

– Пойми, Женечка, – вздохнул Сухоруков, – я же тебе добра желаю. Пойми – только добра.

– Скверное это занятие, – пробормотал Женя, – всегда всех понимать. Быть умнее всех. Потом оказывается, ты же и виноват всегда.

– Ты ведь хочешь писать. Тебе волей-неволей надо всех понимать.

– Замечание с далеко идущими последствиями.

– …Пишешь?

Пожатие плеч.

– Рассчитываешь сделаться писателем?

– Там видно будет.

– Там уже видно! Слава, деньги, заграничные поездки… Господи, как старо, смешно, банально. Детство, романтика.

– Я пробьюсь.

– Я же говорю: детство, романтика. Куда пробьешься, откуда пробьешься? Что за военно-шахтерская терминология? Знаешь, что будет дальше? Мне-то известно.

Дальше ты будешь – набирать «биографию» и лезть в печать. Напечатают, в конце концов. Примелькаешься, заведешь знакомства, станешь своим человеком. Годам к тридцати пяти издашь книгу. Кто-нибудь ее тихонько похвалит. Все.

Тут-то тебя и прищемит. Ты честен и бездарен. И – прости – тщеславен. Безнадежное сочетание. Халтурить не захочешь, создать шедевры не сможешь.