Ее бьет дрожь. Она до сих пор хранит этот мяч в коробке под кроватью. Помехи рассеиваются, воспоминание оживает. Бледный темноволосый мальчик с глазами цвета дубовых листьев протягивает руку за мячиком цвета подсолнуха.

– Вы разрешили оставить его у меня.

– Точно. Ты подошла к воротам и вернула его мне, но выглядела такой грустной, что я отдал его тебе. В то лето я оставлял для тебя прямо за воротами и другие вещи. Всякую ерунду. Павлинье перо. Фиолетовый камешек в форме сердца.

Она помнит, как нашла перо. Она бегала по саду, проводя кончиком пера по стволам деревьев в саду, по каменистой стенке ограды розария. Элинор не задумывалась, откуда оно взялось. Но так и не нашла фиолетовый камушек.

– Как вы оказались у ворот?

– Меня подначили. Я только что переехал сюда с родителями, и местные ребята сказали, что нужно пройти обряд посвящения. Что в старом Ледбери-холле есть загадочные обитатели. Ходили слухи, что хозяева превратились в привидения.

Элинор резко оглядывается:

– Это про моих родителей?

Но это не ее гнев, это гнев Хита.

Флинн неловко ерзает на сиденье:

– Прости, я… э-э… я не подумал.

Он замолкает. В наступившей тишине она чувствует себя виноватой за свое замечание.

– Если здесь и есть какие-то привидения, то только я и мой брат. – Этими словами Элинор словно протягивает оливковую ветвь в знак примирения.

– Хит?

– Вы знакомы? – удивленно спрашивает она.

– Он встречается с моей кузиной Софи.

– Нет, неправда, – непроизвольно вырывается у нее, но Элинор уже чувствует тот самый цветочный аромат.

– Он и сейчас с ней.

Ее так и подмывает попросить Флинна отвезти ее домой. Но нужно самой убедиться, что Хит обманывает.

– Можете отвезти меня к нему?

Флинн смотрит странно, но соглашается:

– Конечно.

Город состоит из старых покосившихся зданий и узких мощеных улочек. Они пробираются по скользким каменным дорогам мимо горящих янтарных светом витрин, пока не доезжают до музыкального магазина. Она мельком видит Хита в витрине. Флинн идет к двери, но Элинор кладет руку ему на плечо и останавливает, по-прежнему не сводя глаз с брата. Через стекло она видит, как брат, навалившись на прилавок, переплетает пальцы с пальцами стройной брюнетки с ярко накрашенными глазами. Он наклоняет ее лицо к себе и проводит большим пальцем по ее губам точно так же, как тысячу раз делал с Элинор. Мир начинает раскалываться на части.

– Отвезешь меня домой? – шепчет она Флинну.

Он сбит с толку ее реакцией, его взгляд мечется между ней и сценкой в магазине, но он кивает.

В машине Элинор молчит и смотрит в окно, предательство жжет грудь.

– Выглядишь расстроенной.

– Это не так.

Помолчав, он продолжает:

– Но ты хорошо держишься.

Флинн был добр к ней, и если она не может рассказать всю правду, то хотя бы часть.

– Он соврал мне, – просто говорит она. – Мы не врем друг другу.

– Хорошее правило.

Машина тормозит у ворот. Элинор выходит и собирается снять куртку, но Флинн машет рукой:

– Похоже, тебе еще предстоит долгая прогулка. Оставь себе.

– Но…

– Может, как-нибудь увидимся в городе. Или, не знаю, оставишь у ворот, когда сойдет снег, а я приеду и заберу.

Девушка благодарно улыбается. Когда Флинн уезжает, она чувствует прилив грусти. Снова одна. Она плетется в дом и прячет куртку в шкаф. Когда Хит возвращается, Элинор уже лежит в постели, притворяясь спящей.

<p id="bookmark5">7</p><p>Кейтлин Арден</p>

Мама заваривает чай. Мой уже остыл. Родители весело щебечут без умолку уже полчаса. Я пропускаю их болтовню мимо ушей – как дождь, барабанящий по крыше, – и не свожу глаз с Оливии. Она устроилась в темно-зеленом кресле и пьет чай из одной из маминых кружек «Эмма Бриджуотер»[12]. С тех пор как Оливия была здесь в последний раз, в гостиной всё изменилось. Да и вообще всё изменилось. И Оливия тоже. В ней по-прежнему сочетаются уверенность и сочувствие. Решительность и приветливость. Но появилось что-то еще. Что-то незнакомое.

Но родители, похоже, этого не замечают. Мама рассказывает про гортензии в саду за домом. Папа раскуривает трубку. Они ведут себя как обычно, и это тревожит. Как будто Оливия только что вернулась из короткого отпуска, а не пропадала где-то шестнадцать лет. Мне хочется вскочить и встряхнуть их. Я чувствую себя в ловушке: как будто участвую в спектакле, где всем остальным дали прочесть сценарий, и только я наугад, не зная слов, крадусь по сцене. Бросаю взгляд на Оскара, надеясь, что он скорчит гримасу, подтверждающую абсурдность ситуации. Но он, подавшись вперед, рассматривает Оливию, словно она какая-то удивительная реликвия. Он заворожен. Как и остальные. Оливия не утратила своего очарования и даже стала еще ослепительнее.

Вопросы роятся внутри как разъяренные шершни. Где полиция? Почему журналисты не рыскают вокруг дома по всему саду, как шестнадцать лет назад? Почему никто не спросил Оливию, где она была все эти годы? Как ей удалось сбежать? Где похититель? Если отпустил ее, то почему? И почему именно сейчас?