Читаем Не стать насекомым полностью

В конце февраля я вместе со своим земляком-кызылчанином Александром Оськиным принял участие в Абаканском рок-фестивале; мы спели несколько своих панковских песен под какофонию несыгранного, тут же собранного состава музыкантов из разных групп. Эффект был крутой: мы тут же прославились, и жаль, что я уехал с половины концерта, торопясь на автобус до Минусинска, а так бы имел удовольствие быть напоенным тут же появившимися почитателями и со всеми перезнакомиться.

Но — уехал, и знакомства происходили постепенно, от случая к случаю. Одно из первых — с Мышом.

Помню, мы сидели в каморке Дэна и распивали вдвоём бутылку портвейна. Дэн — полненький, нервный (каждый вечер к нему в «Рампу» являлся кто-нибудь с бутылками), вечно чем-то озабоченный и, наверное, от этого показно флегматичный, почти не пил, а занимался разучиванием сложной партии на басу. Я расспрашивал его о жизни в Абакане; меньше полугода назад я переехал с родителями из Кызыла, где у меня была панк-группа, друзья, и поэтому искал здесь подходящий круг общения, хотел продолжать заниматься тем, чем занимался до переезда. Минусинская атмосфера мне не подходила — Минусинск был городом тридцати — сорокалетних художников, живших медленно, мерявших время не днями, а месяцами и годами, мне же хотелось быстроты, энергии, какая, я чувствовал, в Абакане есть. Но где? И я уговаривал Дэна:

— Погнали куда-нибудь в гости. Познакомишь с кем-нибудь. Водки возьмём, у меня десятка.

— Я же сторожу, — морщился Дэн. — Да и припрётся щас кто-нибудь…

Вздыхая, я попивал портвейн, расспрашивал:

— А фестивали у вас часто бывают?

— Ну, раза два в год крупные. Мелкие иногда.

— Ништяк! У нас в Кызыле реже. За два года, как мы играем, — три раза всего. Да и из них один в последний момент отменили.

— У-у, — равнодушно сочувствовал Дэн.

Портвейн кончился, я совсем заскучал. Дэн однообразно трындел на басу. Оставалось надеяться, что его обещание гостей сбудется. И наконец в дверь «Рампы» постучали.

Недовольно ворча, Дэн пошёл открывать. Вернулся с двумя парнишками. Явно младше меня. Один ростом примерно метр семьдесят, в очках, в длиннющем плаще, другой за метр девяносто, лицо нездорово пухловатое, веки тяжёлые, тёмные волосы аккуратно зачёсаны назад.

— Это Майкл и Мышь, — представил ребят Дэн. — А это Сэн, мы с ним на фесте играли. — И снова занялся бас-гитарой.

Парень в очках — Майкл — без промедлений вытащил из-под плаща трёхлитровую банку «Казацкого» вина. Со смаком сказал:

— Жуткое пойло! Пробовал?

— Ещё нет, — заражаясь смакующей интонацией, ответил я.

Дэн Стахеев с отвращением глядел на банку:

— На хрена вы её взяли? Мы ж тут все переблюёмся!

Высокий, с пухловатым лицом — Мышь — сел на стул, достал «Беломор». Заметил как-то сожалеюще:

— Тебе, Дэн, что «Абсолют», что «Казацкое» — финал один: блевание. — И предложил: — Давайте.

Голос у него был спокойный, какой-то отстранённый и в то же время проникновенный; он слегка картавил.

С помощью ножа проделали в жестяной крышке отверстие. По каморке сразу разошёлся запах аптеки, лекарств, ядовитых болотных травок. Дэн с тем же выражением отвращения достал из шкафчика на стене ещё два стакана. Майкл разлил почти по полному.

— Надо пить залпом, не останавливаться ни в коем случае, — объяснил мне Мышь. — И не дышать, а то вырвать может прямо на стол.

— Поехали! — Майкл поднял стакан с внешне аппетитной, янтарного цвета жидкостью.

Я последовал Мышовскому совету, но проглотить смог лишь половину, затем в горле перекрылся какой-то клапан. Я поставил стакан на стол, сморщился, сжался; по хребту бежали стайками ледяные мурашки, глаза заполнили слезы.

По вкусу эта бодяга наверняка напоминала ведьмовскую настойку, приготовленную на погибель добрым молодцам. Горькая, приторно-кислая, маслянистая, солоноватая, сладковатая — всё вместе и разом. Через минуту после поглощения своего полстакана я почувствовал покалывание в висках…

Мышь с Майклом спокойно, с удовольствием курили, Дэн же, правда, выпивший до дна, чертыхался и корчился.

— А что ты хочешь за пять тысяч инфляционных рублей? — улыбнулся Мышь. — Зато, по большому счёту, в итоге будем валяться точно так же, как и от водки.

— А утром… — проныл Дэн.

— До утра ещё так далеко, — философски вздохнул Майкл.

Я допил своё: решил — пить так уж пить… Мышь достал из внутреннего кармана куртки толстую записную книжку, полистал, что-то нашёл.

— Вот, Сэн, послушайте, — обратился ко мне, — что написал наш знаменитый Оттыч, отведав сей напиток.

И зачитал коротенькую и поэтичную историю появления вина «Казацкое»:

— «Жара. Усатенькие казачки топчут веснушчатыми ногами виноград в бочках. Донимают мухи и оводы. «Нету уж моченьки боле», — шепчут посеревшие губы худой, чернобровой казачки по имени Анна, — и она, проворно подобрав подол кашемировой юбки, садится на корточки… Тихое и ласковое журчание золотой струйки. На поверхности рыжего месива вспучивается пенная шапка. Казачки задорно смеются».

— Забавно, — сказал я.

— И главное, правдоподобно, — добавил Дэн, всё ещё морщась.