Читаем Не ссорьтесь, девочки! полностью

— Ты просто этот унитаз не видела. Ну вот. А диарея, между тем, требует немедленного разрешения. И я взлетаю на этот толчок в позе орла и… Вот оно, счастье, нет его слаще. Но! Когда я собираюсь уже принять вертикальное человеческое положение, унитаз предательски кренится подо мной, и мы с ним вместе валимся на пол. На мне ни царапины, а мой белый фарфоровый друг — пополам. Я в диком ужасе, так как понимаю, что расплатиться с хозяином квартиры и погибшего унитаза не смогу в ближайшую пятилетку. А он каждый вечер приезжал с ревизией. Ждем его. А я думаю, как ему сообщить? Сбежать даже хотела. Но не успела. Он: «Как дела?». А я говорю, да все нормально, только… Он сразу насторожился: «Что только? Сроки срываете? Деньги еще нужны? Денег — нет!». Я: «Да нет! Не об этом. Понимаете, ваш унитаз…». А он: «Это теперь ваш унитаз…». Я приуныла. «Ну, да… Ну, да… Я так и думала, что это теперь мой унитаз». Думаю, все! Это он намекает уже, потому что знает. Кто-то настучал.

— Ну, и как вы выворачивались? — изможденный смехом Семенов требует финала.

— Я рассказала все, как было. Как орлом взлетела. Как падала. Как думу думала — улизнуть в окно. А он говорит: «Ну что вы, что вы! Я ж говорю, на распродаже купил, всего тысяча долларов. Она еще продолжается, распродажа-то. Я завтра съезжу». Господи, думаю! Это ж как справедливо устроен мир: один имеет право кокать толчки за штуку баксов, а другой имеет возможность обеспечивать этими самыми толчками.

Нонна качает головой.

— Это отдельные люди. Как я раньше раздражалась на них! И термин этот, «новые русские», раздражал ужасно.

Семенов активно соглашается:

— Да, да… Он совершенно не отражает…

— В том-то и дело! Я поняла потом, что очень даже отражает… это новая формация людей, новый этнос, что ли. Посмотрите — свой язык, свой уклад, новые традиции. Про это нужно фильмы снимать, и ни в коем случае не издевательские — забавные, трагические, разные.

Пока Нонна разглагольствует, Лосева приносит Семенову чашку кофе. Он благодарит ее улыбкой. Она меняет пепельницу и по-матерински улыбается в ответ. Сцена грозит стать сусальной, но, уходя, она показывает ему рожки и морщится в гримасе. Нонна, оборвав себя на полуслове, смеется.

Семенов растерянно улыбается:

— Что?

— Ничего-ничего.

— Барышни, вы потрясающие. Если я когда-нибудь вернусь в Россию, то это будет в том числе и из-за вас.

Юля ерошит рыжую голову.

— Да бросьте вы! Моя мама, например, из-за меня возвращаться не собирается.

— Давно она на Западе?

— Лет… сто… Я уже не помню.

— А вы чего ж не едете?

— Никак не могу. У меня татуировки.

Семенов не понял. Переспрашивает:

— Что?

— Татуировки.

Она совершенно непосредственно опускает горло свитера и демонстрирует на плече какого-то сказочного гада.

Семенов заинтересованно склоняется к Юльке.

— Это вы сами себе?

— Нет. Мне так не извернуться. Но картинка моя.

Нонна поясняет:

— Она татуировки делает, тела разрисовывает. А талантливый, между прочим, модельер.

— Модельер во мне уже почти умер… Жизнь такая.

— Мы каждая носим в себе по мертвецу. Юля схоронила в себе модельера, я — режиссера, в Соньке испустил дух хороший искусствовед…

— Интересная теория… Интересная…

Семенов как-то неожиданно ушел в себя, задумавшись о сокровенном. Нонна украдкой показывает Юльке на циферблат часов. Та пожимает плечами, кивая на писателя-эмигранта.

Неожиданно Семенов встрепенулся:

— Девочки, я о вас напишу. Можно?

Подруги грустно переглянулись. Соня усталым голосом вынесла вердикт:

— Поздно уже. Пишите, конечно.

Семенов заторопился.

— Я пойду… Пойду.

Он встает и неловко вылезает из-за стола.

— Вы манекен забыли, — осторожно напоминает Нонна.

— А? Да…

Он подхватил манекен и ушел. Девчонки смотрели вслед нелепой парочке.

— Куда он с этим истуканом? — спросила Соня.

— Пошел искать своего мертвеца, — предположила Нонна, глядя в окно, как Семенов уходит по Невскому.

_____

Кафе уже почти безлюдно. Лосева считает прибыль у стойки. Официанты убирают столики немногочисленных посетителей. От былого веселья не осталось и следа. Соня рассматривает портрет Семенова в книге, листает роман. Нонна что-то записывает в потрепанный блокнот. Юля теребит Сонину зажигалку: то стукнет о столешницу, то начинает трясти изо всех сил.

Наглядевшись на Семенова, Соня неожиданно спрашивает:

— Что, думаете, действительно напишет?

Юля оставила в покое зажигалку подруги и теперь ковыряет зубочисткой во рту.

— Может быть, и напишет. Видишь, как вдохновился.

Неожиданно Нонна возмутилась:

— Да, он напишет!.. Он уже лет десять ничего путного не издал. Конечно, уверена даже, что мы его взбудоражили. Сейчас он откопает свое затупившееся перо и начнет им шкрябать по бумаге.

— Он наверняка на компьютере печатает, — уточняет Соня и снова листает роман о первой любви ветерана Семенова.

— Да хоть на денежном станке! Просто это будет не про нас.

— А что? Я бы про себя на купюре с удовольствием почитала бы, — размечталась Юля, снова принявшись за зажигалку.

— Ну, не знаю… Но мы всего лишь его вдохновение и себя в его романе не узнаем. Понимаете?