Те несколько дней, что мы с ним разговаривали, нас ни разу никто не прервал. В доме всегда было тихо. И хоть коротали мы наши часы на кухне, никто к нам не заходил. Чай, кофе он готовил сам, сам и бутерброды нарезал. Одна из комнат его небольшой квартиры всегда была закрыта. В первый же день встречи он коротко бросил: «Там мать, она нездорова». Но как-то, видимо, уловив мое удивление всегдашней тишиной в доме и его заметной запущенности, с неохотой обмолвился:

– Семья осталась там. Сын учится в школе, дочь ходит на курсы, чтобы институтский диплом подтвердить, жена оставить своих стариков не решается. Попали, словом. А я вот к своей матери вернулся. Дальше видно будет, как сложится. Может быть, кто-нибудь и вернется. Поживем – посмотрим. Что делать?

На развалинах

После ужина я лежу на неразобранной постели поверх накидки, жена, привалившись к спинке кровати, смотрит телевизор.

– Ты чего молчишь? Вижу ведь, не спишь еще, – говорит она.

– Слушаю.

– Кого и что? Мы одни. В последние полчаса я ничего не говорила. Что же ты слушаешь?

«Слова, звуки, шумы», – отвечаю я ей мысленно. И это правда. Я слушаю, как что-то происходящее во мне требует названия, обозначения, точных слов и определений, и не названное, не обозначенное, не объясненное мною самому себе не дает мне покоя. Но сказать об этом вслух не решаюсь: как бы не сочла меня сумасшедшим или, что еще хуже, не скривила бы физиономию в раздражении: ну не идиот ли – шумы он, дескать, слушает. Не говорить же ей о том, что меня мучает бестолковость и бездарность этих без радости проживаемых дней, а я все пытаюсь вспомнить хотя бы что-то, слово ли, мгновение, которые успокоили бы меня. Но признать эти дни такими вслух, значит – опять упрекнуть и ее невзначай… Время, когда можно было позволять себе оставаться подолгу загадочно молчаливым, минуло, как минуло уже и то время, когда был безоглядно доверителен и уверен, что буду понят. Но мы с ней уже можем и помолчать вместе, не думая при этом друг о друге. Вот и сейчас, чувствую, она спокойно отнеслась к тому, что я ничего не сказал. Или же решила, что настаивать на своем и требовать ответа себе дороже: наши разговоры «по душам» уже выели нам души. Лучше уж молчать. Но в этот-то раз мне и прислушиваться не к чему. Ни к звукам, ни к чувствам. Гнездится в голове одна лишь мысль. Виноват ли он был в том, что родился в развалинах? Мысль эта, надо сказать, из тех, что называют праздными. Потому что она не тревожит меня, не беспокоит. Ни боли, ни горечи при этом у меня нет. Никаких волнений при ее возникновении я не испытываю. Не задаю себе даже вопроса, что изменится в моем к нему отношении, если я даже приду к какому-то выводу. Просто вспоминается иногда все. Почему? Кто бы знал, почему…

Впрочем, со временем отношение изменилось. Само. Я перестал его ненавидеть. После его гибели. Года через три… Но и не забываю, как оказывается. Я нашел то, что можно назвать его могилой. Осевшая земля, колышек с едва различимыми цифрами на поржавевшей жестянке. Номер, под которым его схоронили. Еще одна отмаявшаяся, безымянная для случайных посетителей этого погоста душа.

Она у него маялась. Теперь знаю наверняка. Ну и что? И моя маялась. И мается. На то и есть она у человека. Но кто-то поскулит и перетерпит, а он глушил душу свою. И совесть. Потому что трус был? Потому что страшно было проживать дни, похожие друг на друга, мириться с мыслью, что не удалось, не состоялось и проходит безрадостно и надо тянуть свой воз незаладившейся жизни? Но у многих ли она иная? Может быть, лишь у того, кто не задает себе таких вопросов? Живет и живет себе, не теряя надежды на предстоящую радость или удачу, и уверен, что и то, и другое, и третье, и многое, что и удивит, и опечалит, и обрадует – все это не только когда-нибудь будет, но уже есть, происходит, и все понятно, близко, объяснимо, предсказуемо. И жизнь ведь вполне терпима, если немногого хотеть – ни любви вместо привязанности, ни признаний, ни денег, ни успехов всем на зависть. Мелко? Да уж ничуть не мельче, чем положить ее на то, чтобы доказывать свои права на исключительность, а потом стенать: не поняли, недооценили, недооблизали. Суета это.

Из всех умных книжек, начиная с Ветхого завета, можно вычленить немного рецептов здравого человеческого существования, не таких уж трудных для понимания, один из которых – смири гордыню, человек!

Но уж если так было невмоготу, закончил бы ее сам, способы всегда найдутся, честнее было бы. Так нет, жил так, что звериное будил в других, кто рядом был. Гадостное будил. Потому что все уже устали нести этот крест терпения и всепрощения. А он словно провоцировал пробуждение мерзкого. Провоцировал и, казалось, смотрел – долго ли, мол, смогут все быть такими вот чистенькими и добренькими. И позлорадствовать при этом – вот, дескать, и вы ничуть меня не лучше. Тем, видимо, и держался.