Читаем Не река полностью

Не думали они больше повстречать Агирре. А вот поди ж ты, явился, утром, пока они пьют мате вокруг костра.

Вдруг он возникает из леса. Первым его замечает Тило, вздрагивает. Делает знак остальным. Чернявый и Энеро медленно поворачивают головы.

Два широких шага, и Агирре у костра. Стоит, руки в боки, изо рта свисает сигарета. Пепел на ней похож на гусеницу-мешочницу.

День добрый.

Говорит Чернявый.

Агирре смотрит на них, потом на дерево, где, он помнит, висел скат. Вчера еще.

На дерево.

На них.

На дерево.

И с ленцой отвечает.

Добрый.

Явно привычным движением перекатывает сигарету из угла в угол губ. Пепел падает. Частичка застревает на рубашке, встопорщенной пузом Агирре.

Тило заливает очередной мате кипятком и предлагает ему.

Агирре соглашается.

От мате на острове никогда не отказываются. Даже из рук врага не отказываются.

Выплевывает окурок. Снова смотрит на дерево. И на соседние деревья, не доверяя собственной памяти.

Отпивает мате и указывает подбородком.

Чего сделали-то?

Произносит он.

Они переглядываются.

Энеро пожимает плечами.

Завонял сильно.

Сухо говорит он.

Агирре возвращает мате. Беспокойно перетаптывается. Снова смотрит на дерево, смотрит на реку. На реке задерживает взгляд.

Все молчат. Тило, напуганный, смотрит на Энеро и Чернявого.

Агирре сворачивает цигарку. Проводит языком по бумаге. Сплевывает крошку табака.

Вчера надо было сказать.

Говорит он.

Энеро встает.

Точно, вчера надо было сказать, что он вам нужен.

Говорит он.

Агирре выдерживает его взгляд.

Энеро тоже не отводит глаз. Он вот-вот взорвется. По нему видно.

Агирре закуривает.

Вокруг такое молчание, такая тишь, что слышно как трещат, сгорая, бумага и табак.

Агирре усмехается.

Вроде бы собирается что-то сказать, но не говорит.

А вместо этого говорит.

Налей мне еще мате, малец. На ход ноги.

Выпивает две или три порции и уходит в лес, откуда пришел. Энеро смотрит на Чернявого и присвистывает сквозь дырку в зубах. Чернявый кивает.

Да забудь.

Говорит он.

Они тут все такие, не разберешь, что в голове.

* * *

Если поспрашивать, в поселке всякий помнит, что случилось с Эусебио. Сперва прокатилось: вроде человек пропал, ищут. Потом переполох: бог знает, кто это был, в те выходные много народу рыбачило, праздник, начало лета, говорили, рыба в реке, как бабочки крыльями, била. И все увереннее слухи: Эусебио Понсе. Эусебио из мотомастерской. Понсе, от которого у Дианы Масьель сын. Вздохи облегчения: а, так это Эусебио, не мой родственник, а других, не моих детей отец, а чужого. Но сразу же и молитвы, потому как, пусть и не меня на сей раз задело, все равно, в маленьком поселке горе приходит ко всем разом, мы ж тут все знакомые.

Делия и сестры Чернявого места себе не находили. Эусебио им как сын. Как брат. А ну как такое и вправду с сыном, с братом? А если слухи неверные, если ошиблись, не того назвали?

Вдруг Энеро.

Вдруг Чернявый.

* * *

Рассудок Делии к тому времени уже начал затухать, но пока искали Эусебио, она, казалось, вернула себе способность мыслить совершенно ясно. Сеньора, которая сидела с ней, пока Энеро бывал на работе или на рыбалке, ничего ей не сказала, но она, старая, сама как-то дозналась. Послала – хоть всю жизнь ни во что не верила – сеньору в лавку за свечами, и они разом запалили всю пачку. От себя сеньора добавила образок святого Каэтана, который носила в кошельке, поскольку в доме не нашлось ни Христа, ни крестика, ничегошеньки.

Молись ты, ты умеешь, велела Делия.

Сеньора была тоже не сказать чтобы сильно набожная, но «Отче наш» и «Богородице…» знала и принялась молиться. Они сидели за кухонным столом, между ними стояло блюдо со свечами, образок прислонили к чашке. Делия, как ребенок, подражала: сложила руки и задвигала губами, будто молилась. Сеньора искоса глянула на нее и улыбнулась.

Дура старая, думает, Бога очень-то обманешь.

* * *

Сестры Чернявого узнали, потому что одна из них ходила в центр купить ткани на платья. Ей в магазине сказали.

У тебя же брат все время рыбачит.

Она поднесла руку к горлу. Навалилось удушье, дыхание сперло, живот скрутило. Оставила продавца над двумя отрезами на прилавке, фланелью в цветочек и светленьким ситцем, между которыми никак не могла выбрать. Так он и стоял с метром в руке, а ножницы лежали среди рулонов и ждали, разинув клюв, будто колибри. Выбежала из магазина. Турок проводил ее взглядом и обругал себя за свой длинный язык: повременил бы, продал сначала, потом уж сплетничал.

Раскрасневшаяся, вся на нервах, прибежала домой.

Остальные сестры пили мате и листали журналы. Двойняшка той, что вернулась из магазина, вскочила на ноги. Когда одна пугалась, пугалась и вторая. Ей словно передалось: она тоже поднесла руку к горлу, навалилось удушье, дыханье сперло, живот скрутило. Остальные три переглянулись.

Да скажи уже, Христа ради, что случилось?

Выпалила самая старшая.

Сразу же отправились к пастору.

* * *