Читаем Не померкнет никогда полностью

Насколько я знаю, больше нигде на всем фронте советскому солдату не довелось в то время ступить на землю врага и хоть ненадолго на ней закрепиться. Батальоны, переправленные моряками через Дунай, словно напомнили агрессору от имени всей Красной Армии: рано или поздно мы придем туда, откуда на нас напали, и кончать войну будем там!

Конечно, крайний южный участок фронта не принадлежал к тем направлениям, где гитлеровская Германия и ее сообщники наносили главные удары. Выстоять здесь в первые дни войны, несомненно, было легче, чем во многих других местах. Легче, но все равно трудно, даже если считать, что тут шли бои местного значения. Ведь нападение оказалось внезапным, далеко не вес было готово к защите границы, а полоса обороны стрелковой дивизии достигала ста и больше километров.

То, что войска, действовавшие тут, смогли удержать границу в первый день войны и долго удерживали потом, имело, мне кажется, значение не только для того времени и не только для данного участка фронта. Без стойкой обороны у Дуная и Прута, а затем на Днестре вряд ли удалось бы остановить врага под Одессой. В этом смысле, пожалуй, символично, что именно туда привели дороги войны и артиллерийский полк майора Богданова, и Чапаевскую дивизию.

Но это уже мысли, так сказать, из будущего. В первой половине июля лично я вообще не думал, что фронт может вскоре придвинуться к Одессе, относительно далекой от нашей сухопутной границы.

Из штаба расформированного укрепрайона мне пришлось уезжать фактически последним. Комендант Дунайского УР полковник Н. П. Замерцев и его заместитель по политической части полковой комиссар Я. X. Глотов отбыли несколькими днями раньше.

Вместе со мной ехал в Одессу начальник делопроизводства — сдавать в архив бумаги. В кузове полуторки, куда мы их сложили, стояла обязательная теперь при дальних рейсах (в пути нигде не заправишься) железная бочка с бензином.

Вспомнилось, как в такой же полуторке уезжала моя семья. Где-то они теперь, жена и ребята? Благополучно ли выбрались из прифронтовой зоны? Ни я, ни мои сослуживцы не имели никаких вестей от своих близких, эвакуированных из Белграда 22 июня. Само по себе это ничего не означало- почта не успела приспособиться к военному положению, и если кому-то и приходили письма, то посланные еще в мирное время. Но мы не знали даже, в какой город наши семьи направлены.

Известно было лишь, что их пересадили из машин в грузовые пульманы без крыш, в каких перевозят уголь, и что эшелон пошел на восток через Одессу. Как передавали потом, какой-то состав с эвакуированными попал в тот день под бомбежку у Раздельной и сильно пострадал…

* * *

Полуторка катила через зеленую Молдавию к Днестру. В другое время любоваться бы тут заботливо ухоженными виноградниками, богатством садов, где наливались под жарким солнцем богатые дары южного лета. Но смотреть на цветущий край, к которому вплотную подступал разрушительный смерч войны, было тяжело. А мы еще не представляли что всего через несколько дней на дороги срединной Молдавии прорвутся фашистские танки.

В Белграде и Измаиле, даже в штабах, информация о положении на всем Южном фронте была весьма ограниченной. Известная стабильность, достигнутая на приморском фланге, казалась закономерной, а осложнения, возникшие у соседей справа, где противник переправился через Прут, — еще не столь опасными. Верилось, что хватит сил не пустить врага слишком далеко от границы. А тем временем подоспеют резервы.

Многое в обстановке оставалось неясным, в развитии военных событий было немало такого, чего я еще не мог объяснить себе (разве на своей земле собирались мы воевать?). Но если бы кто спросил, что самое главное вынес я из первых грозных недель войны, перевернувших всю нашу жизнь, ответил бы, наверное, так: главное — это то, что наши люди не дрогнули.

Пусть не таким виделось начало будущей войны, пусть не ждали мы ее сейчас. Но все равно ведь давно знали — смертельной схватки с черными силами фашизма не избежать. И внутренне, морально, в чем-то таком, что в конечном счете значило, вероятно, больше, чем даже степень боеготовности войск, эта схватка врасплох нас не застигла. Внезапное нападение врага вызвало не растерянность, а прилив мужества, непоколебимую твердость духа.

До войны не было так употребительно, как потом, слово "подвиг". Его как-то стеснялись применять к делам повседневным, будничным, хотя, в сущности, может быть, и героическим. Но только это высокое понятие соответствовало тому, что свершалось вокруг с первого дня и часа войны.

Как иначе назвать самоотверженную доблесть пограничников? Поблизости от нас находились знаменитые потом, вошедшие в историю заставы Стояновка и Кагульская, заставы героев: сражаясь до последнего человека, они задержали на своих участках вражеские части, пока к границе подходили полевые войска.