Читаем Не померкнет никогда полностью

При всей напряженности обстановки в Западном и Южном секторах у штаба армии крепла уверенность, что войска удержат там новые рубежи. Хуже было в Восточном секторе — отбивать натиск врага на этом направлении не хватало сил.

Утром 24 августа танки и пехота противника, нанося основной удар вдоль балки Глубокой, вклинились между Разинским полком и пограничниками. Сюда был направлен огонь береговой артиллерии и кораблей, посланы на штурмовку истребители. Враг нес большие потери, но, не считаясь с ними, шел напролом. Восстановить положение не удавалось. Резервов у комбрига Монахова не было.

Днем в Лузановку выехал встревоженный командарм. Вернулся он быстро, еще более озабоченный. К этому времени я уже знал, что противник успел продвинуться к Корсунцам и совхозу Ильичевка. Фронт между Куяльницким и Большим Аджалыкским лиманами приблизился к морю. Восточнее, за Большим Аджалыкским, территория, остававшаяся в наших руках, протянулась по побережью узкой полосой до деревни Чебанка.

Подойдя к карте, Софронов ткнул в этот выступ пальцем:

— Надо избавляться от этого "шлейфа", — сказал он, — и все, что у нас здесь есть-моряков, караульный батальон, тираснольских связистов, — бросить на восстановление положения на участке Разинского полка. Больше людей взять неоткуда. А такой фронт, как сейчас, Монахову все равно не удержать. Если промедлим, противник просто отрежет Чебанку, и будет хуже.

Вывод, к которому пришел Софронов, я считал правильным. Отбросить врага назад от Корсунцев и Ильичевки, не пустить его к морю западнее Большого Аджалыкского лимана и особенно на мыс Е — важнее всего. Сокращение фронта Восточного сектора за счет "шлейфа", как назвал командарм чебанский выступ, высвободило бы для этого некоторые силы.

От нашего армейского резерва фактически уже ничего не осталось: два полка числившейся в нем кавдивизии, доукомплектованные моряками из севастопольских отрядов, имели теперь свои участки обороны в Южном секторе (только это позволило уплотнить боевые порядки чапаевцев). Остававшийся в распоряжении штарма кавполк Блинова мы держали последние дни у стыка Южного и Западного секторов на случай внезапных осложнений в том или другом. Теперь Блинов уже получил приказ перейти в распоряжение Монахова. О том, чтобы перебросить из других секторов в Восточный еще хотя бы батальон, не могло быть и речи.

Прав был командарм и в том, что нельзя медлить: по данным разведотдела, за северными лиманами сосредоточит вались свежие неприятельские части.

Вопрос стоял, однако, не только об оставлении полоски побережья. Вблизи Чебанки находилась 412-я батарея береговой обороны — одна из двух самых новых и мощных в районе Одессы.

Батареи, строившиеся для того, чтобы не подпускать к Одессе неприятельские корабли, представляли собой фактически небольшие береговые форты: 180-миллиметровые орудия, командные пункты, силовые установки, кубрики личного состава защищены железобетоном, глубоко под землей — погреба.

Развернутая теперь в сторону суши 412-я батарея поддерживала правый фланг армии. За последнее время она так часто открывала огонь, что потребовалось заменить запасными тяжеловесные стволы орудий. Артиллеристы только что произвели эту сложную работу, справившись с ней за одну ночь.

И вот надо было решать судьбу батареи. Отводить части с выступа за Большим Аджалыкским лиманом — значило батарею взрывать… Приказ об этом мог отдать, конечно, лишь командующий оборонительным районом.

Положение в Восточном секторе обсуждалось на ночном заседании Военного совета ООР. Труднее, чем кому-либо, было, вероятно, контр-адмиралу Жукову. Ведь батарею, считавшуюся гордостью Черноморского флота, вводил в строй он.

Я не присутствовал на этом заседании — от армии там был только Г. П. Софронов. Но мне известно, что члены Военного совета взвешивали все обстоятельства, ища ответа на вопрос: нет ли другого выхода?

Приходилось думать о том, насколько велика — если не сокращать фронт Восточного сектора за счет "шлейфа" — опасность не только выхода противника на берег Одесского залива, но и прорыва его к Пересыпи. Получалось, что пора приступать к эвакуации жителей северо-восточной окраины города, которая будет затоплена в случае подрыва дамбы Куяльницкого лимана (эта мера предусматривалась как крайняя — когда не останется иных средств задержать врага).

Нельзя было также не считаться с более чем реальной опасностью захвата 412-й батареи противником. 24 августа к ней уже едва не прорвались фашистские автоматчики, атаку которых с трудом отбила гранатами рота моряков. Сама батарея, предназначенная поражать дальние цели и малоуязвимая при ударах с воздуха, была почти беззащитна от врага, оказавшегося рядом. И если бы в критический момент что-нибудь помешало вывести ее из строя, противник мог, завладев нашими орудиями, направить их на Одессу.

— Тогда нам не будет никаких оправданий! — вырвалось у Жукова.

Гавриил Васильевич переборол себя. В третьем часу ночи решение было принято и подписано всеми членами Военного совета.