Читаем Не померкнет никогда полностью

Командарм приказал всем поочередно доложить о состоянии вверенных им частей и причинах отхода с рубежей, занимаемых прошлым утром. Вопросы он задавал подчас неожиданные, не в порядке уточнения фактических данных, а такие, чтобы уловить из ответа нечто более важное: можно ли сейчас на этого командира положиться, сознает ли человек, в какой мере сегодня зависит лично от него судьба Севастополя, что значит удержать или не удержать, вернуть или не вернуть назначенную ему позицию?

Потом говорил Петров. Он сурово, с резкостью, обычно ему несвойственной, осудил проявленную кое-кем нераспорядительность, командирскую неумелость, строго предупредил о последствиях, которые при создавшихся чрезвычайных обстоятельствах могло бы вызвать повторение таких промахов. Однако слушавшим командарма особенно запомнилось не это.

Больше всего запомнились — не только по смыслу, но в по тому, как были сказаны, — горячие, взволнованные слова Ивана Ефимовича о том, что настал решающий момент в обороне Севастополя, что судьба его зависит от мужества и стойкости наших бойцов и командиров и что выдерживать такой натиск врага осталось уже недолго. Если теперь не выдержим — Родина не простит…

Последние, заключительные слова Петрова один из присутствовавших командиров записал по памяти так:

— Дороги назад нет! Я прыгать в море не хочу, но, если придется, прыгнем вместе. Только пусть все помнят: на дне моря сидеть будем, раков кормить будем, но трусливых, малодушных, тех, кто не сумел выстоять, осудим и там беспощадным презрением!.. Нет у нас права не выстоять — нам доверен Севастополь, и о нас помнят!.. Ну, товарищи мои дорогие, от чистого сердца желаю боевой удачи!

Зная эмоциональную натуру Ивана Ефимовича, я представляю, как это прозвучало, как должно было врезаться в душу тем, на кого к концу декабрьских боев за Севастополь легла тяжелая ответственность за решающие участки обороны.

…Командарм еще не вернулся на КП, когда фронт услышал громоподобные раскаты орудийных залпов, разносившиеся, казалось, из самого центра города.

Это открыл огонь по долине Бельбека главным калибром линкор "Парижская коммуна", вошедший после полуночи в Южную бухту.

Крейсеры из отряда поддержки были заняты у Феодосии, и черноморцы ввели в бой за Севастополь свой флагманский корабль. Ввели смело, пожалуй, даже дерзко. Он стрелял не издалека, маневрируя в море, как в тот раз, когда приходил в конце ноября, а почти из центра города, пришвартованный к железным бочкам напротив Холодильника, вблизи железнодорожного вокзала.

Линкор находился километрах в семи от линии фронта и стоял неподвижно. Вероятно, это противоречило принятым правилам использования таких кораблей. Зато занятая позиция обеспечивала большую точность огня. Утром береговые корпосты стали направлять его на видимые с высот группы вражеских танков, на колонны машин с боеприпасами.

Вслед за линкором пришел один из новейших черноморских крейсеров "Молотов". На рассвете он произвел из Северной бухты огневой налет по скоплениям вражеской пехоты, готовившейся к атаке. Оба корабля доставили с Кавказа снаряды.

Станцию Мекензиевы Горы враг все-таки занял. Это произошло вечером 29 декабря, после дня тяжелейших боев, зачастую встречных: наши контратаки, начатые с утра для восстановления утраченных накануне позиций, сталкивались с атаками рвавшихся вперед гитлеровцев.

Не раз перевес был на нашей стороне. С утра, контратакуя от кордона Мекензи, продвинулся вперед 1165-й стрелковый полк. Оттесняли немцев и на соседних участках. Сводка, составленная в 17 часов, зафиксировала, что наши позиции проходят в 600 метрах севернее станционной платформы. Но закрепиться на достигнутых рубежах противник не давал. Бросая в бой резервы, он опять захватывал отвоеванное нами пространство. Гитлеровцы были остановлены лишь на южной окраине станционного поселка, перед высотой 60.

Глубина нашей обороны на этом участке сократилась до критического предела. Передний край проходил даже не по тыловому обводу — последнему из трех укрепленных рубежей, а позади него.

Линия фронта никогда не подходила к Севастополю так близко. Но в тот день, впервые за последние месяцы, в черте города не упало после полудня ни одного вражеского снаряда.

Утром тяжелая батарея противника из-за Дуванкоя открыла было огонь. Но артиллеристы "Парижской коммуны", получив от корректировщиков координаты батареи, буквально разнесли ее несколькими залпами. И уже никакая другая до конца дня не посмела обстреливать ни бухту, ни город…

Ночью, простояв в Севастополе сутки, линкор ушел. Моряки, очевидно, считали, что нельзя чрезмерно искушать судьбу. И действительно, погода менялась: вновь стало подмораживать, редели облака. А защитить от массированного налета бомбардировщиков такой корабль, лишенный в узкой бухте маневра, — это не то, что отгонять от него одиночные "юнкерсы", вырывавшиеся иногда из-за облаков.