Читаем Не подавать виду полностью

Она протягивала какой-то свёрток. В мятой желтоватой обёртке с расплывшимися каракулями я распознал записку, которую нашёл на том злосчастном уроке. В бумагу был завёрнут говяжий язык.

— Прошу к столу, — натянуто позвал я.

Жентмуны ели, жадно запихивая в себя огромные куски. Опять не двигались кадыки. Звучал громкий надуманный смех. Нинка, уже потерявшая былую красоту, щурилась от сальных шуток. Пелипенко до гула бил себя в грудь. Мой сын то и дело порывался уйти, но его останавливали смехом, затем стали класть руки на плечи.

— Вы чего!? Пап, скажи им! Вы кто такие вообще? Пап? Я всё маме скажу!

Я с энтузиазмом резал язык и удивлённо спрашивал, как они так подгадали, почему вдруг и все вместе — вы разве знакомы? Жаль супруга отлучилась, она была бы так рада! Я ведь ничего не знал, даже не приготовил... моё деланное удивление жентмуны встречали хохотом, от которого дрожали стены. Тагиев даже зарыдал, настолько я его развеселил. А Нинка так посмотрела на меня своим холёным лицом, будто я был бесконечно влюблён и безнадёжно беден. И всё же я твёрдо знал — пока я не выдам себя, жентмуны не в силах мне навредить.

Стол опустел. Разговоры затихли. Жентумы задорно переглядывались, будто готовились к смешному розыгрышу, а я всё ещё изображал радушного хозяина и нахваливал говяжий язык.

Наконец, жентмуны сказали:

— Пойдём, мальчик, в жмурки сыграем.

— Па-а-а-п? — недоверчиво протянул сын.

В горле пересохло. Рукоять вилки влипла в ладонь. Вспомнилось предсказание Чирика: «...они возьмут у тебя самое дорогое». Жентмуны в нетерпении стучали зубами. Я незаметно прижал дёргающуюся ногу к полу.

— Почему бы и нет? — беззаботно согласился я. — Сынок, покажешь им свою комнату?

Заскрипели отодвигаемые стулья.

— Пойдём, мальчик. Ты же откроешь нам шкаф?

И они, взяв за руку моего сына, вышли из гостиной. С каждым шагом их смех нарастал и леденели глаза. Походка ломалась, переставала быть человеческой — жентмуны дёргались, высоко вскидывали ноги, шаркали, прилипали к стене и, откинувшись назад, счастливо свешивали голову.

Сын оглянулся на меня из этой гущи, и я через силу сказал ему что-то доброе.

— Па-а-ап? — совсем растерялся ребёнок.

Я сидел во главе пустого стола и отрешённо резал говяжий язык. Тело бил озноб. Из комнаты сына доносились смешки. Заманчиво скрипнул шкаф. Наступила тишина, в которой кто-то был.

— Мама? — услышал я.

А затем тишину разорвал полный ужаса вопль.

Я до боли сжал кулаки.

Но не подал виду.