Читаем Не кысь полностью

В общем, всенародное зубоскальство на тему «хотим работать, как в Монголии, а жить, как в Париже» несколь­ко приелось. Шутка, повторенная дважды, становится пошлостью. Россия, скрипя всеми колесами и рассохши­мися приводными ремнями, разворачивается в сторону нормального рынка. Хочешь жить как в Париже – пора­ботай как в Лионе, – это понимает все большая часть на­селения. Но словесность наша, как и встарь, пренебрегает этой важнейшей социальной темой, дескать, не царское это дело. Пусть бальзаки роются в авизовках, нам это западло. Ну западло так западло, но добро бы писали о трансцендентном и сверхчувственном. А то все больше кровавые ментовские разборки, женские сиськи и «как я нанюхался».

Тут еще традиционное презрение к «беллетристике» как низшей, по сравнению с горными вершинами, лите­ратурной продукции. Наша критика, современная рус­ская литературная критика, заменила собой выездные ко­миссии, ранее бушевавшие в райкомах-обкомах. Брюз­гливое недовольство писательским трудом, углы рта вниз, ноздри раздуты. Где шедевр? Шедевр подавай! Где Веч­ное? Вечное где, я спрашиваю?! И суп им жидок, и жемчуг мелок.

Между тем беллетристика – прекрасная, нужная, вос­требованная часть словесности, выполняющая социаль­ный заказ, обслуживающая не серафимов, а тварей по­проще, с перистальтикой и обменом веществ, то есть нас с вами, – остро нужна обществу для его же общественно­го здоровья. Не все же фланировать по бутикам, – хочет­ся пойти в лавочку, купить булочку. Не всегда, знаете, приятно, придя домой и уже переобувшись в тапочки, столкнуться в коридоре с Ангелом: «над головою его быларадуга, и лице его как солнце, и ноги его как столпы огнен­ные; в рукеу него была книжка раскрытая» (Откр., 10: 1– 2). Невротиком станешь.

А невротик, как известно, более всего сопротивляется тогда, когда врач вплотную подобрался к его неврозу и пробует поломать замки, развязать узлы, вскрыть истин­ные причины заболевания. Тогда невротик кричит осо­бенно истошно, отпихивает врачевателя, зажимает свою болячку обеими руками. У русского общества застарелый невроз на имущественной, финансовой почве: мы сильно битые.

Литература и Беллетристика, подобно евангельским Марии и Марфе, пекутся о разном, но равно нужном Божьей твари; и если Мария грозит Судным Днем, то Марфа указует на ссудную кассу. Не хлебом единым, но, руку на сердце положа, и не словом единым жив человек. Кушать-то хоцца.

Гоголь пытался создать идеального русского героя, рачительного, хозяйственного, предприимчивого, но не смог и сжег вторую часть «Мертвых душ». Толстовский Левин не может ни жить, ни хозяйствовать, пока не найдет Бога, – по сопипепгз. Чехов изобразил неприятного Лопахина, вырубающего вишневый сад (красоту), чтобы построить дачки (выгоду). Чехов умер вовремя, в 1904 году, а то пришлось бы ему дописывать, как народ поджигал лопахинские дачки в 1905-м, но не для того, чтобы снова насадить вишни, совсем не для того. С Обломовым все понятно: Штольц – немец, вот пусть он и работает, а мы полежим. У А. Островского много и роскошно о деньгах и купцах, но, опять-таки, о том, как они, деньги, искажают нравы и душу купцам. С изумлением обозревая русскую классику, находишь едва ли не единственное произведение, видящее в заботе о вещах, о быте, о земном, о материальном, – добро. Это гигиеническое «Федорино горе».

Удивительное, необъяснимое преображение Федоры («чудо», говорит поэт), превращение из засранки в чистюлю, или из Марии в Марфу, – редчайший случай в нашей литературе; обычно герой преображается в обратную сторону: рубит, поджигает, уничтожает, пачкает: среда заела. Власть тьмы. Среда Федоры – прусаки и тараканы – тоже не подарок, однако здоровое начало бабы вот победило же. Посуда вернулась, и теперь