– Говоришь, вспотел, как поросенок. А свиньи не потеют.

– Правда?

– Конечно.

Макларен совсем растерялся.

– Ну и очень глупо. Старик, я окончательно сбился с толку. Если свиньи не потеют, почему тогда говорят о вспотевших поросятах?

– Не знаю.

Когда Макларен вернулся с треснувшей кружкой и двумя беленькими таблеточками, Лангер спокойно сидел за письменным столом, глядя на зазеленевшую травку через дорогу от здания муниципалитета.

– Видно, тебе получше.

– Фактически хорошо себя чувствую. Нормально. Это что? – кивнул он на таблетки.

– Аспирин. Ну, не совсем. Аспирин я не нашел, а Глория говорит, у них есть аспирин или еще что-то от лихорадки, если вдруг у кого-то случится.

Лангер перевернул таблетку и улыбнулся, узнав маркировку лекарства, которое его жена принимает для укрепления памяти.

– Спасибо, Джонни. Очень благодарен тебе за заботу.

– Не стоит благодарности. Знаешь, у меня возникло впечатление, что ты открыл коробку и сразу чуть в обморок не упал. Может быть, там какие-то споры живут, как в египетских гробницах, а ты слишком глубоко вдохнул?

– Вполне вероятно, – мрачно кивнул Лангер. – Поэтому коробку можно закрыть, позабыть о коробке, где живут опасные споры.

– Хорошая мысль. – Макларен начал закрывать коробку, но с горьким вздохом остановился. – Проблема в том, что больше делать нечего. Можно, конечно, еще раз с уборщицей поговорить, хотя я не знаю, что она еще может сказать.

– По-моему, ничего. – Лангер взглянул на коробку. – Похоже, о жизни старика мало чего можно сказать.

– То же самое я говорю Глории – совершенно ничтожная личность, а она говорит, ничтожная личность не умрет такой смертью, вот что интересно. Кто-то знал, что на свете живет Арлен Фишер, и сильно на него злился.

Лангер минуту подумал, вынул из ящика новый блокнот, щелкнул шариковой ручкой.

– Ладно. Кто подвергает чудовищным пыткам людей, которые сильно его разозлили?

Макларен принялся загибать пальцы:

– Во-первых, мафиози, которых мы уже исключили при полном отсутствии подтверждений…

– Правильно.

– …потом чокнутые убийцы-маньяки, куча зарубежных диктаторов, военная разведка двухсот с лишним стран, продажные копы, члены экстремистских организаций… – Макларен умолк и сощурился. – Длинный список, правда?

Лангер кивнул:

– Мы живем в страшном мире.

– Макларен! – Глория высунула голову из своей загородки. – На второй линии тот самый британец, а ты, Лангер, немедленно ответь по первой. У тебя протечка в ванной на нижнем этаже.

Лангер сморщился на мерцающий огонек своего телефона.

– На прошлой неделе надо было починить. Позабыл. Что за британец?

– Не знаю, – ответил Макларен. – Какой-то задавака, по мнению Глории. Звонил уже пару раз. Наверняка взбесится, если сразу не отвечу.

– Не так сильно, как моя жена.

Лангеру понадобилось добрых десять минут, чтобы успокоить жену и пригрозить вызванному ей сантехнику, принадлежавшему к той категории работников аварийных служб, которые стоят в затопленном доме, требуя тысячу долларов за перекрытый кран. Когда он завершил разговоры, Макларен, исписав каракулями три бумажные салфетки, с необычной для себя вежливостью благодарил собеседника.

– Видно, тебе повезло больше, чем мне, – заметил Лангер, кладя телефонную трубку.

Макларен глуповато ухмыльнулся, едва удерживаясь от смеха.

– Слушай, старик, не поверишь. Знаешь, откуда звонили? Из Интерпола. Клянусь Богом, из Интерпола, чтоб мне провалиться. За нашим сорок пятым калибром кое-что числится.

Лангер почти ощутил, как навострились уши.

– За тем самым сорок пятым, из которого прострелено плечо Арлена Фишера?

Макларен, сияя, кивнул.

– Они отловили заключения баллистической экспертизы, которые мы прогнали через ФБР, и обнаружили еще шесть попаданий в яблочко, – вдохновенно разъяснил он.

Лангер нахмурился, как всегда, сбитый с толку заковыристыми метафорами напарника.

– Тот самый пистолет считается орудием убийства в шести нераскрытых случаях, произошедших за последние пятнадцать с лишним лет, причем, кажется, старина Лангер, по всему миру.

15

Магоцци свернул в машине без опознавательных знаков на свою подъездную дорожку, думая, что беседа с родственниками Розы Клебер останется в его памяти вечной занозой. Тяжело разговаривать с громко рыдающими людьми, которых приходится перекрикивать, чтоб они тебя услышали; тяжело расспрашивать родных и близких с остекленевшими от горя глазами и монотонными невыразительными голосами, но еще тяжелей иметь дело с симпатичными немногочисленными членами семьи, которые, беззвучно плача, с готовностью отвечают на каждый вопрос.

Конечно, обнаружившие бабушку девочки-студентки страшно переживали, глотая слезы, поглаживая сидевшего между ними на диване кота, находившегося в невменяемом состоянии. Их мать, дочь Розы Клебер, была потрясена еще сильнее. Ее муж бегал по комнате, похлопывал дочерей и жену по плечам, поглаживал по головам, утешительно обнимал, но и сам всхлипывал, хоть старался держаться достойно. Кем бы ни была Роза Клебер, ее горячо любили.