– Нынче надобны нам лишь эти перья, – с ударением сказал Домшик, стукнув по рукояти своего меча. – А за ранеными у нас ходят женщины и девицы, это не работа для мужчины. Итак, выбирай – может, этот буздыхан?

И он так решительно принялся вращать в воздухе булавой с длинными железными шипами, что пан Броучек в испуге отскочил.

– Нет-нет, благодарю, – выдавил он из себя, – а то я еще сам уколюсь!

– Ну, тогда этот арбалет – если ты добрый стрелок.

– Да нет, я в жизни и воробья не подстрелил.

– Так, может, меч?

– Ой, мне не хотелось бы волочить такую тяжесть – да я его и не подниму.

– Ну так скажи, что ты хочешь! Бери вот эту сулицу.

– Ну, бог с тобой, давай ее, так и быть, – вымолвил с меланхолическим вздохом пан Броучек, принимая длинное копье с железным наконечником и двумя крюками под ним. Оно казалось менее грозным, потому что напомнило ему самое безобидное оружие на свете: алебарду ночного сторожа.

– Не хочешь ли панцирь и шелом? – осведомился его мучитель.

– Еще мне не хватало париться в железном котелке! Достаточно и этого капора.

– Кольчугу я тоже оставлю дома, но шелом мне пригодится, – рассудил древний чех и заменил свою шапку округлым шлемом.

Женщины между тем убрали со стола и подошли к ним.

– Ах, почему я, как таборитки, не могу идти сражаться вместе с вами, – вздохнула Кунгута.

– Меч не для твоей руки, – промолвил ее отец. – Ты не столь вынослива и не закалена тяжким трудом, как наши крестьянки. В Праге мужчин хватает, и мы сумеем ее защитить, не обращаясь к помощи женщин. Ежели начнется бой, помогай в городе ухаживать за ранеными.

– Ах, супруг мой, господин мой, воротись живой и здоровый, – вдруг запричитала Мандалена и, бросившись к мужу, обняла его, прильнула к нему, громко вздыхая.

– Жена! – укорил ее Домшик, но все же запечатлел на ее лбу нежный поцелуй. Затем он обнял и поцеловал дочку.

После этого женщины по очереди подали руку гостю, и тот, к великому изумлению Мандалены, вежливо приложился к ручке хозяйки, Куночке же только пожал, сопроводив сей жест выразительным взглядом.

В дверях он преодолел немалые трудности, причиненные ему длинным древком, но благополучно выбрался, если не считать того, что, резко повернувшись, он несколько неосторожно задел древком сулицы Куночку и смел с сундука горой составленную посуду, которая по большей части разбилась вдребезги на каменном полу.

VIII

На узкой лестнице наш герой тоже вдоволь намучился с сулицей, которая все время стукалась об стенку.

Выйдя из дома, они сразу же очутились в густой толпе вооруженных людей, сквозь которую они пробивались с трудом. Особенно тяжко приходилось пану Броучеку с его сулицей – он никак не мог приспособить ее поудобнее: то и дело она сцеплялась с другими копьями, пиками и дротиками и угрожала головам встречных, за что ее хозяин стяжал не один укоризненный взгляд, а то и злой окрик.

Янек от Колокола попутно здоровался то с одним, то с другим из знакомых и, когда они добрались до южной стороны ратуши, обратил внимание попутчика на городские часы, которые, однако, выглядели совсем иначе, нежели сохранившиеся по сей день часы работы мастера Гануша конца пятнадцатого столетия, и на большой колокол, в который били при тревоге; но пану Броучеку было не до того – давка здесь была еще ужаснее и мучения с сулицей еще горше, так что он несколько раз даже пробурчал: «Черт меня догадал взять эту жердь!»

Наконец на Малой площади они кое-как выбрались из толчеи, и гость смог более внимательно оглядеться вокруг. Место и впрямь было необычайно живописное. Хоровод разноэтажных домов вкруг площади – со сводчатыми аркадами, эркерами, галереями, далеко выступающими крышами – был украшен искусной резьбой и лепниной; в маленьких окнах, кое-где сдвоенных, там и сям поблескивали разноцветные выпуклые стеклянные кружочки, соединенные свинцом; однако большая часть окон была затянута лишь непрозрачными пленками; на фасадах домов были нарисованы знаки, среди которых пану Броучеку особенно бросилась в глаза лилия на одном доме, сохранившем этот знак и по сей день, а на другом – большие, яркими красками намалеванные страусы. Посередине Малой площади сидели бабы в старинных цветных одеждах и торговали фруктами, чьи красные, синие и прочие сочные тона также немало способствовали живости колорита, состязаясь в том с головными повязками из разноцветных сукон, шитых золотыми и серебряными нитями, украшенных переливчатыми блестками. Прилавки и будки продавцов тянулись по правой стороне площади и дальше, под аркадами здания до самой Лингартской площади, где стояла какая-то церковь в соседстве с кладбищем.

– Подумать только, у вас фруктовый и цветочный базар тоже на Малом рынке! – подивился пан Броучек.