– А теперь вообразите себе, государь, что мы подходим к двери той хижины и нас встречает вся семья. Прошу вас, как вы обратитесь к главе дома?

Король выпрямился, словно памятник, и с ледяной суровостью произнес:

– Мужик, принеси мне кресло. И подай мне чего-нибудь поесть.

– Ах, ваше величество, не так.

– Чем же не так?

– Эти люди не называют друг друга мужиками.

– Не называют?

– Их так называют только те, кто выше.

– Ну так я попробую еще раз. Я скажу: крепостной.

– Нет, нет. Он, может быть, свободный человек.

– Ну хорошо, я назову его: добрый человек.

– Это подходит, ваше величество, но еще лучше было бы, если бы вы его назвали другом или братом.

– Братом! Такую грязь!

– Но ведь мы притворяемся, что мы такая же грязь, как и он.

– Ты прав. Я скажу ему: брат, подай мне кресло и угости, чем можешь. Так хорошо?

– Не совсем, не вполне хорошо. Вы просите для себя одного, не для нас обоих; пищу для одного, кресло для одного.

Король посмотрел на меня удивленно – он был не очень сообразителен. Голова его работала медленно. Он мог усвоить новую мысль, но не сразу, а по зернышкам.

– Разве тебе тоже нужно кресло? Разве ты сел бы?

– Если бы я не сел, этот человек заметил бы, что мы только притворяемся равными, и притворяемся очень плохо.

– Ты говоришь справедливо! Как удивительна истина, в каком бы неожиданном виде она ни предстала перед нами. Он обязан принести кресла и пищу для обоих и подавать рукомойник и салфетки одному с такой же почтительностью, как другому.

– И все-таки остается еще одна деталь, которую нужно исправить. Он ничего не обязан приносить; мы сами войдем в хижину; там будет грязь и, вероятно, много противного, но мы войдем и сядем за стол вместе с его семьей, и будем есть, что подадут и как подадут, и держаться будем на равной ноге – если только хозяин не раб; а рукомойника и салфеток не будет вовсе, кто бы ни был хозяин, раб или свободный… Прошу вас, повелитель, пройдитесь еще раз. Так… это лучше… еще лучше; и все же не совсем хорошо. Ваши плечи не гнутся – они никогда не знали ноши менее благородной, чем железная кольчуга.

– Дай мне твой мешок. Я хочу узнать, что значит неблагородная ноша. Не вес ее сгибает плечи, а ее неблагородство; кольчуга тяжела, но благородна, и человек, носящий ее, остается прям… Нет, не спорь, не возражай. Дай мне мешок. Взвали его мне на спину.

Теперь, с мешком за плечами, король наконец совсем не был похож на короля. До конца упрямыми оказались только его плечи: они не гнулись, а если и гнулись, то совсем неестественно. Продолжая дрессировку, я направлял и исправлял его:

– Вообразите себе, что вы опутаны долгами, что вас мучат беспощадные кредиторы; вы безработный – ну, скажем, вы кузнец и вас выгнали со службы; ваша жена больна, а дети ваши плачут, потому что им хочется есть…

И так далее, и так далее. Я заставлял его изображать людей, страдающих от самых разных несчастий и притеснений. Но, господи, для него это были всего только слова, и если бы я свистел, а не говорил, мой свист тронул бы его не больше. Слова не значат для вас ничего, если вы не выстрадали сами того, что слова эти пытаются выразить. Бывают мудрецы, которые любят с видом знатоков потолковать о «рабочем классе» и утешают себя тем, что умственный труд куда тяжелее труда физического и по праву оплачивается много лучше. Они и вправду так думают, потому что испытали только умственный труд, а физического не знают. Но я испытал и умственный и физический; и за все деньги вселенной не согласился бы я тридцать дней подряд работать заступом; а любым умственным трудом, даже самым тяжелым, я охотно займусь почти даром – и буду доволен.

Глава XXIX

Оспа

Когда мы подошли к этой хижине, день уже клонился к вечеру. Возле хижины никого не было. Хлеб на поле был уже сжат, и притом сжат так чисто, что поле казалось голым. Заборы, сараи – все развалилось, все красноречиво говорило о бедности. Ни единой живой души поблизости. Безмолвие казалось жутким, как безмолвие смерти. Хижина была одноэтажная, соломенная крыша ее почернела от времени, висела лохмотьями.

Дверь была слегка приотворена. Мы к ней подкрались беззвучно – на носках и почти не дыша, – повинуясь какому-то смутному предчувствию. Король постучал. Мы подождали. Нет ответа. Он постучал еще раз. Нет ответа. Я осторожно отворил дверь и заглянул внутрь. Что-то шевельнулось в темноте; женщина поднялась с пола и уставилась на меня как во сне.

– Пощадите! – взмолилась она. – Все уже взято, ничего не осталось.

– Я ничего не собираюсь брать, бедная женщина.

– Ты не священник?

– Нет.

– Ты не из усадьбы лорда?

– Нет, я прохожий.

– Так ради Господа Бога, карающего невинных нищетой и смертью, беги отсюда! Это место проклято Богом и его церковью.

– Позволь мне войти и помочь тебе. Ты больна, ты в беде.

Глаза мои привыкли к сумраку и стали лучше видеть. Я видел ее запавшие глаза, устремленные на меня. Я видел страшную худобу ее тела.

– Говорю тебе, это место проклято церковью. Спаси себя, беги, чтобы кто-нибудь не заметил тебя здесь случайно и не донес.