Читаем Нация прозака полностью

В любом случае я думала, что это умение – рассказывать о своей личной жизни так, словно она мне не принадлежала, быть странно болтливой и энергичной в ситуациях, которые большинство людей посчитали бы неприличными, – всегда нравилось во мне друзьям. На самом деле со временем, пока я год за годом восстанавливалась после депрессии, большинство моих друзей, один за другим, признавались, что, если они и не были против того, что я говорила необдуманные и неуместные вещи, они прощали такое поведение как грустный недостаток. Они были не в восторге от этой моей черты. Они просто смирились с ней, потому что, когда я не носилась туда-сюда по комнате и не разглагольствовала обо всем подряд, со мной было здорово поболтать, я даже могла быть хорошим другом. Вот что они чувствовали по отношению ко мне. Они были бы только счастливы, если бы вся эта аффектация ушла.

Но пока я этого не знала, мне было так страшно отпускать депрессию, я так сильно боялась узнать, что худшая часть меня – на самом деле вся я. Сама мысль о том, чтобы отбросить депрессию, создать новую личность, новый стиль жизни и бытия, в котором бы не было постоянного лейтмотива несчастья, была пугающей. Депрессия очень долго была удобным – и честным – объяснением для всего, что со мной было не так, а еще своего рода слабостью, помогавшей подчеркнуть мои лучшие стороны. Теперь с помощью биохимического лечения депрессия должна была уйти. А знаете, дикие животные, выращенные в неволе, ведь умирают, если их вернуть в привычную среду обитания, потому что не знают законов джунглей, даже если там они на своем месте. Смогу ли я выжить, став нормальной собой? Смогу ли я выжить как нормальная я? И кто она – я – после всех этих лет?

На следующий день после попытки самоубийства доктор Стерлинг разрешает мне покинуть Стиллман. Я встаю и иду на работу в Harvest, как будто ничего не случилось. Это мой первый день на новой работе, и пока менеджер пытается показать мне, как можно по-разному наклонять декантер вспененного молока, чтобы получить пенку разной консистенции, я уже понимаю, что меня ждет очередной жалкий провал в череде подработок в сфере обслуживания. Тем не менее я почти счастлива быть сегодня за кассой и перед кофеваркой. Я счастлива, занимаясь чем-то скучным и нормальным.

Когда во время обеда наступает затишье, я звоню сказать доктору Стерлинг, что чувствую себя странно и одиноко, потому что большинство друзей злятся на меня из-за произошедшего. Эбен настаивал, что ему иногда бывало так же плохо, как мне, но он не позволял себе таких вещей. Алек прочитал мне лекцию о том, что я сама довела себя до этого болота и что он был нисколько не удивлен моим ужасным самочувствием, учитывая, что я сама разрушила свою жизнь, проведя большую часть первого семестра в Род-Айленде, а второго – в Калифорнии и Англии. Все, кому я рассказала о своем передозе сразу после случившегося, вели себя со мной чуть ли не злобно. Я ожидала какого-то сочувствия, но вместо этого все твердили, что я сама во всем виновата. Послушать их, так можно было подумать, что я совершила убийство – а не попытку самоубийства. Даже Саманта, моя непоколебимая опора и источник советов, отреагировала раздраженно. Кажется, она сказала: «Что за глупый поступок!»