Читаем Наталья полностью

— Саня, — она поворачивается ко мне и натыкается на мой взгляд на ее губы. Она быстро проводит языком по губам, они зажигаются. — Саня, здесь нельзя, — предупреждает она меня, видя мою склоняющуюся голову. Я опоминаюсь. — Тебе нравится «Вирсавия в купальне»? — она показывает мне репродукцию. — Она в Эрмитаже висит.

— Я видел. Она похожа на тебя…

— Ты, оказывается, комплименты умеешь говорить, не знала, не знала. Мне говорил, что не умеешь и никогда не говоришь. А тут и двух дней не прошло, как отпускаешь. Могу себе представить, что ты другим говорил… через три дня.

— Наталья, — я начинаю объяснять, что она не права, это не комплимент, а правда. Она смеется, ее забавляет мое спотыкание.

— Саня, я прощаю тебя — за комплимент.

— Хочешь альбом, Наталья?

— Нет, Саня, у меня есть, только другого издания.

Она не дает купить ей альбом, буквально вытаскивая из магазина, оставив его на прилавке. Только на улице я (с ужасом) соображаю, что у меня в кармане всего четыре рубля. С копейками. Эта мысль убивает меня и делает грустным на какое-то время.

— Саня, куда ты хочешь пойти? — спрашивает она.

Я начинаю перечислять:

— Можно поехать в Лужники, или в кино, или матч сегодня по волейболу в Сокольниках, — (а я когда-то играл в волейбол, и сейчас еще числюсь в сборной института, только до института никак не дойду). — Можно погулять по центру, — продолжаю я, — я знаю еще одно место, где есть горячий шоколад. Ты любишь горячий шоколад, Наталья? Какой ты предпочитаешь?

Она наклоняется ко мне и говорит тихо:

— Давай лучше поедем к тебе. Я предпочитаю тебя…

— А!..

Я останавливаю такси; после чего у меня остается…

Она снимает верхнюю одежду и сама включает магнитофон, спрося предварительно: можно? Я говорю, что ей все можно.

Опять звучит песенка: «Pretty Woman», и мне очень она нравится.

— Хочешь чаю, согреться?

— Потом. Согрей меня…

Мы согреваемся, но странным способом — раздеваясь.

Я не могу оторваться от ее тела. Оно прекрасно, и мне кажется, что совершенно. Впрочем, мне не с чем сравнивать, таких тел…

Я встаю и кусаю бутерброд, который успела сделать она. Я всегда потом что-то хочу укусить. Вроде как зубы режутся. Странное сравнение…

— Хочешь, Наталья?

— Нет, Саня, я полна…

Я подхожу к кровати, она укрыта простынею. И вдруг мне хочется увидеть ее волшебное тело, полностью, сию минуту, как припадок нападает на меня. Она смотрит, и мягкая улыбка дарится мне. Я протягиваю руку и резко сдергиваю простыню, бросая за себя.

— Ах! — вскрикивает она, не успевая ничего понять, даже протянуть руку… и только закрывает глаза.

Я смотрю, и впечатление, что теряю сознание. Как ослепили. Я даже толком не вижу линий ее тела, просто тело, стыдливо лежащее в простыне, прижимая одно колено чуть выше другого, — как зачарованный стою я.

— Наталья, ты как богиня…

— Санечка, — она открывает глаза.

Господи, какое тело, думаю я.

Впечатление, что оно существует вне ее и к нему не прикоснуться. Но я касаюсь рукой, трогаю его, глажу. Оно отвечает мне движениями.

— Наталья, у тебя правда божественное тело.

— Оно твое, Санечка…

Мое, мое, мое…

Я провожаю ее, когда поздно, когда совсем уже темно.

Какие-то дни проходили, бежали куда-то, убегали, я ничего не замечал кругом, везде и во всем была она. Только она.

Наконец я решил объявиться в институте и узнать: не выгнали ли меня.

Оказалось, еще нет и пока моей персоной и ее персональным отсутствием на проходящих занятиях никто не интересуется. Я даже числюсь как студент.

Наталья поехала с утра выяснять какие-то отношения с преподавателем по английской лингвистике, называется зачет, перед госэкзаменами.

«Ты оденься скромно, — посоветовал я, — ты не можешь ему не понравиться, если ты сразила меня». Она засмеялась, сказав, что послушается опытного совета.

Потом Наталья должна была заехать за мной в институт и найти, так как не знала точно, когда освободится. Я ей сказал три места, где точно можно найти меня: в туалете, в буфете и на «теплой лестнице», где все курят обычно и собираются с моего курса такие же рьяные ученики, как и я. Первое место для нее отпадало.

И тут я встретил Шурика. Он такой забавный, что я всегда улыбаюсь, когда встречаю его. Он вечно как под кайфом ходит, глаза такие плывущие-плывущие, но днем он не пьяный никогда.

— Шурик, — говорю я, — сто лет тебя не видел! — И мы обнимаемся. Я его всегда рад видеть. Физиономия у него — бесподобная.

— Ты куда пропал? — спрашивает он. — В институте век тебя никто не видел.

— Шурик, не спрашивай. — Я сияю.

— Дама, что ли?

— И она прекрасна.

— Шур, — говорит он мне, только от него я и терплю это имя, — у тебя есть закурить?

— Конечно, даже если б не было, для тебя бы достал.

Я протягиваю Натальину пачку сигарет.

— У-у! — восклицает он, — фирма!

— Бери еще одну, на потом.

— Спасибо большое. Пойдем на «теплую лестницу», а то тут курить нельзя, новые правила.

— Ты что, серьезно?

— Да, сейчас в институте можно курить только в особо отведенных местах и на боковых лестницах. — Он улыбается: — Сколько ж тебя в институте не было! Месяц как ввели.

— Я не знал этого. Впервые слышу.