Читаем Наталья полностью

Он несется вслед за Швабом, остается только два круга, два! Хвост в хвост они проходят предпоследний круг, но Шваб и не думает пропускать его, не то что — третьим. А третьим идет англичанин, обошедший юзившего чеха, но никого эти оба не волнуют, так как все прикованы к первым двум мотоциклам. Они выходят на последний круг: Шваб — за ним Цибров. Чех приближается к виражу и сбрасывает скорость, Цибров же идет к повороту на такой скорости, что у всех замирает дыхание. Он входит в вираж по внешнему кругу, делая невероятное: он обходит Шваба на виражном повороте и вырывается вперед. Вперед! Его мотоцикл стремительно несется, дико оглушая. У всех появляется впервые ощущение, что, может, это победа. Но победа эта — поражение, он проигрывает все равно. Швабу достаточно прийти вторым — что он и сделает. Мотоцикл Циброва выносится на финишную прямую так, что все уже совсем не дышат. За ним выносится Шваб, который через секунду станет чемпионом и получит золото.

— Цибров! — кричу я безнадежно, понимая, что остальное не в его силах — он идет первым! — он сделал все, что мог.

И тут на финишной прямой англичанин вытворяет невозможное: когда до финиша остается метров двадцать, он, неизвестно как и непонятно откуда, выносится вперед на неимоверной скорости и на два мотоцикла пересекает финиш раньше Шваба, едва не догнав и Циброва.

— Да здравствует Англия! — ору я.

Шваб — третий, а это — поровну!

Как мы орали, кто бы только слышал!

Трибуны просто стояли и вопили, и ревели, вопя. Я сорвал голос и орал уже в полушепоте.

— Циб-ров! Циб-ров! Циб-ров!

— Наталья, — кричу я, — какой гонщик, а? Вот это мужик!

Нам уже не важен последний заезд, главное он сделал: что дошел до него, обойдя чеха, и стал первым — с третьей позиции.

Они выходят на старт двое, и он выигрывает его, красиво, быстро, и со стороны кажется, легко. Но я знаю, какая это каторжная, напряженная работа. Все, что профессионально, кажется легко.

На трибунах творится что-то невероятное, все орут, ликуют, кричат: «Во-ло-дя!» Все позабыли, что замерзли. Он с достоинством и спокойно поднимается на пьедестал. Снимает гоночный шлем — парню года двадцать два, — убирает чуб со лба.

Диктор объявляет:

— Первое место и золотую медаль завоевал московский гонщик Владимир Цибров. Одно счастливое событие радостно совпало с другим: сегодня Володе исполняется двадцать три года. Поздравляем!

— Ура! Володя-я!

— Второе место завоевал чемпион мира прошлого года чешский гонщик…

Гонки кончаются. Люди расходятся. Торопятся к метро. Я еще не видел, чтобы москвичи после конца не спешили. Вечно торопятся. Всегда спешат. Я гляжу по сторонам. Выше нас мужик у перил расстегнул штанишки и что-то там делает. Спрашиваю у Натальи, что это, показывая на него пальцем. А он уже журчит вовсю.

— Ну почему ты все-таки такой глупый, Санечка? Беспросветно, — улыбается она.

Выше на трибунах заваривается какая-то драка, я хочу полезть туда, я всегда лезу, когда где какая драка, но она удерживает меня, строго говоря: «Саня!»

Мы спускаемся с обледенелых скамеек, едва не ломая ноги, и проходим туннель под трибунами в обратном направлении, выходя со стадиона. Она кладет свою руку ко мне в карман, и ее ладонь прижимается к моей. Мы бредем не спеша, пропуская всех вперед, нам некуда торопиться или спешить.

— Тебе понравилось?

— Да. Очень, — она смотрит улыбающимися глазами на меня, — особенно как ты болел…

— А! — смеюсь я.

Уже мы идем по какой-то нелюдимой аллее, по бокам которой большие сугробы. Ночь бела, это очень красиво — темнота и снег. Черная снежина и белая темнота.

Ее ладонь просто обняла мою, я не верю, мне кажется, что это случайно, что это мне кажется. Она этого не замечает?.. Я смотрю на нее сбоку, мы долго идем, молча.

Просто идем и ничего не говорим. Из меня, как назло, никаких слов не выдавливается. Я вспоминаю вчерашние губы… прикосновения.

— Саня, мы долго будем молчать, ты на меня обиделся? — спрашивает она.

— Наталья, — не решившись, решаюсь я, — можно я тебя поцелую?

— Конечно. Почему ж ты так долго думал?..

Она останавливается, замирая. Глаза ее закрываются, я наклоняюсь к ее божественным губам. Напрягаюсь… и целую ее. На мгновение забывая, где мы стоим, почему мы стоим и что происходит вокруг. Ее холодные губы сразу согреваются в моих. Она не дышит, я не чувствую. Ее язык ласкает мой. Не обняв, она только сжала мои руки, вытянутые вдоль замершего тела.

Мы отрываемся друг от друга.

— Наталья, — шепчу я.

— Да, Санечка, — целует мои глаза она.

Я никогда не целовал таких мягких сильных губ. Я вообще толком не умею целоваться. Не учил никто. Но мне даже не стыдно, умею я или нет. Я просто сливаюсь с ней, не думая. Проходит много времени, прежде чем мы отрываемся; отодвинув шарф, ее лицо утыкается в мою шею. Я сжимаю ее плечи, ничего, ну ничегошеньки не соображая.

Комната, постепенно прихожу в себя я, нужна комната, на улице зима…

Неужели мы читаем мысли друг друга?

— Санечка, — шепчет она, с каждым словом проводя губами по моей шее. — Почему мы на улице…

— Я сниму квартиру, узнаю завтра. Иначе мы все замерзнем, как на льдине.