Читаем Наследство полностью

— Интересно, — усмехнулся латыш, жуя мундштук. Молодой человек позади оторвался от своей писанины и стал смотреть на допрашиваемого.

— Послушайте, — загорячился Проровнер. — Так все-таки нельзя! Я понимаю, что нужны проверки, это так. Но ведь я столько пережил, я так устал. Я устал, понимаете? Я уж не говорю, что я не ждал такой встречи. Я не считаю себя героем, но, положа руку на сердце, я немало сделал. Проверяйте, спрашивайте, но зачем этот тон? Можно бы ведь как-то и по-человечески! Если в отношении меня есть какие-то подозрения, то не надо было звать меня сюда, в Союз. Бросили бы там. Через два дня меня бы уже сцапало гестапо. Там свои методы.

Проровнер вдруг подумал, что поэтому-то скорей всего ему и приказали вернуться. Он понял, что зарапортовался, и умолк.

— Выпейте воды, успокойтесь, — сказал латыш, наливая ему воды из стоявшего на подоконнике мутного желтого графина. Проровнер поборол брезгливость и выпил.

— Итак, вы утверждаете, что кто-то отсюда давал вам какие-то задания? — спросил латыш. — Кто именно?

— Вы сами понимаете, что я не могу этого знать!

— Но у вас должны были быть какие-то шифры, коды, должны были быть связные, пароли.

— Конечно, так оно и было.

— Расскажите об этой стороне вашей деятельности. Проровнер замялся.

— Видите ли, — сказал он, — я не вполне уверен, что имею право рассказывать об этом… Есть же определенные правила… Я ведь, по сути дела, даже не знаю, кто вы такой…

— Старший следователь Иванов, — не моргнув глазом соврал латыш.

Проровнер снисходительно рассмеялся:

— Ну вот, видите! Нет, при такой постановке я чувствую, что не могу, не вправе ничего рассказывать вам.

— Вы что, отказываетесь отвечать?

— Да, решительно отказываюсь!.. Разумеется, до тех пор, мне не будут даны гарантии, что я говорю с полномочным лицом.

— Какие же вам нужны гарантии?

Проровнер стал размышлять: действительно, какие могут быть гарантии, раз он не знает ни одного реального человека — одни лишь клички, шифры, адреса и пароли. Единственным реальным человеком был петербургский знакомый, с которого началась его разведчицкая карьера. Но Проровнер тут же решил не называть его сразу: если уж эти люди вознамерились вначале проверить его, то лучше было бы продемонстрировать пред ними твердость, чтобы они не заподозрили, что и там, за границей, он поддавался столь же легко. Поэтому он вновь наотрез отказался отвечать, пока не будут даны гарантии: в конце концов они и сами должны были догадаться, кого к нему привести.

— Советую вам подумать, — сказал латыш, собираясь, по-видимому, прекратить допрос.

— Хорошо, — тотчас же сказал Проровнер. — Я прошу вас пригласить сюда товарища Раткевича.

— Да, мы его пригласим, — без выражения откликнулся латыш…

* * *

Двое солдат в гимнастерках повели Проровнера назад по коридору на черную лестницу. С площадки повернули не вниз, как ожидал Проровнер, а наверх, и сердце его радостно забилось; он сказал себе: унизительная процедура кончилась, его ведут к начальству, где он и встретится с своим покровителем. Они поднялись на самый верх. Здесь была глухая площадка с единственной дверью, обитой не дерматином, а железом. Щелчком (Проровнер опять не уловил отчего) дверь открылась. За нею снова был бесконечный коридор с бесчисленными дверьми, и эти двери также были обиты не дерматином. По коридору в противоположных направлениях мерным шагом шли двое солдат, останавливаясь у каждой двери. Это была тюрьма.

Проровнера провели сперва в каморку у входа, там заставили раздеться и обыскали уже основательно, а потом — в одиночную камеру.

Камера была крошечной, три метра на два, довольно высокой, но темной. Окошко под потолком, кроме решетки, было забрано снаружи еще наклонным щитком, опиравшимся на нижний карниз. Проровнер не верил случившемуся. Стоя внизу под окошком и машинально рассматривая, что это там такое за ним устроено, — он не знал, что изобретение называлось «ежовский козырек», или «намордник», — Проровнер подумал, что тот факт, что его отвели сюда, а не в подвал, конечно же свидетельствует о хорошем к нему отношении. Нужно было просто потерпеть еще немного, если уж у этого государства, пребывающего в постоянном напряжении всех своих сил, в постоянной борьбе, такие суровые обычаи.

Вечером, когда ему выдали пальто и шапку и повели на прогулку — на крышу! — Проровнер окончательно удостоверился в правильности своих рассуждений. Сквозь частую сетку и щели меж щитами ограждения он глядел на переливающуюся огнями Москву, и душа его замирала от нежности, от любви к этому городу, к тем людям, огоньки в домах которых он сейчас видел, к часовым, чьи простые и твердые русские лица вдруг озарял внезапный городской всполох. Уснул он почти счастливым.

Наутро его вызвали к латышу. Тот повторил те же самые вопросы, неторопливо, без раздражения. Проровнер так же наружно спокойно отвечал, внутренне весь дрожа от нетерпения, когда же откроется боковая дверь и войдет его знакомый.