Читаем Наследство полностью

— За мной ходят уже по пятам. Там на чердаке, — он показал в направлении дома, стоявшего наискось через улицу, — кто-то сидит все время. От них просматривается все.

— Да, за мной вчера шли, когда я вышел от тебя, — подтвердил Турчинский. — В метро я потерял их из виду. Действительно, тебе хорошо было бы сейчас уехать куда-нибудь. Сейчас уже можно в Крым. Через неделю уже можно.

— Я там был в пятьдесят восьмом году с Жоркой, — подхватил Хазин, мгновенно выпадая из разумного и сдержанного стиля и входя в другой свой образ — хитрого рассказчика, из тех, которые «знают народ, чем он живет и что ему нужно». На лице его появилось выражение веселого назидания, и он поднял палец, как бы призывая поразмыслить над тем, что он сейчас расскажет. — …У Жорки был тогда мотоцикл. Мы закупили в Крыму килограмм сто помидор и решили везти их к нему в Донбасс, чтобы оправдать дорогу…

Он начал историю, которую оба гостя его слушали уже не раз, но они не перебили его, терпеливо выслушав снова.

Когда он кончил, Турчинский повторил:

— Да, тебе хорошо было бы уехать. Здоровье уже дает себя знать. Я сам это чувствую, а я живу более размеренно. Уезжай, временно отложи все.

— Понимаешь, — тотчас же возразил с живостью Хазин, — как раз вот в данную минуту это невозможно. Недели две я еще должен подождать.

— Деньги? — спросил Турчинский.

— Нет, деньгами помогут. Это теперь не проблема. Помидорную рассаду высаживать не придется. Это был ложный путь. Видишь, главное найти самого себя. Остальное, когда нужно, приходит. Деньги берутся. Помогают. То один, то другой… Люди чувствуют себя обязанными. Совесть… Так что дело не в этом… Тут наклевывается одно дело… Я расскажу потом… — Хазин взглянул вверх: на потолок, знаками показывая им, что, по его предположению, комнатушка может прослушиваться. — Тут на днях какой-то тип приходил, проверять, дескать, коллективную антенну, — прошептал он.

Турчинский кивнул и, прекращая разговор, дотянувшись до стола, взял наугад несколько книг и журналов из наваленной и неразобранной горки.

— Это вот как раз вчера принесли, — сказал Хазин, сделав неопределенный жест, из которого им, однако, стало ясно, что между тем, что «наклевывается», и этими книжками существует связь.

Вирхов поискал глазами вокруг: нет ли еще каких-либо приобретений или вообще изменений, указывающих на тот же источник. Всех вещей в комнатке было, кроме койки, — загроможденный вперемешку всяким барахлом стол, среди всего прочего и каким-то детским, маленький стеллаж с журналами, книгами и папками, огромный старый приемник и магнитофон в железной коробке, на который в былые времена, когда ему еще не привозили со всех сторон разные издания, Хазин записывал с приемника наиболее интересные передачи «Би-би-си» или «Голоса Америки». Все было захламлено, навалено одно на другое и покрыто толстым слоем пыли. Из угла торчали еще фотоувеличитель, пишущая машинка, водопроводные разводные ключи, обрезки труб от прошлогоднего огорода и просто железки. На оставшемся незанятым пространстве стояла самодельная электрическая печка — керамическая труба на железных ножках, обернутая толстой спиралью, называемая в народе «козел». Второй провод от нее, как и ото всего освещения, был воровски заземлен: Хазин платил за электричество не больше двух рублей в месяц и всегда с гордостью, раскрыв подпол, показывал гостям, светя фонарем, толстый железный штырь заземления.

Печка, отгороженная от деревянной стены куском асбеста, была раскалена докрасна, но не прогревала худо сколоченной пристройки, и, замолчав, они вдруг все почувствовали, что озябли.

— Мы пойдем купим… — предложил Турчинский.

— Я сейчас скажу Таньке, чтобы приготовила нам что-нибудь, — сказал Хазин, спуская ноги в драных шерстяных носках на пол.

Вирхов с Турчинским вышли, невольно оглядываясь по сторонам и ища признаки слежки.

— Ему надо уехать, — сказал Турчинский.

— Конечно, — подтвердил Вирхов. — Нельзя жить такой жизнью. Он уже год, по-моему, как ничего не читает. Это ведь все так, без пользы. Он сам чувствует это. Сплошные салоны, разговоры, бахвальство, — сказал он, немного стесняясь этих обвинений, ставших уже привычными.

— Да, тут что-то не так, — согласился Турчинский. Они вернулись. Хазин соорудил стол, положив на табурет лист фанеры. Его жена казалась сегодня печальней, чем обычно, — слух вчера дошел и до нее. Полное детское лицо ее от удерживаемой обиды обрюзгло. Она прислуживала покорно, только каждый раз, перед тем как что-то сделать, особо взглядывала на мужа и внутренне была готова к бунту, но от характера и преданности открытый бунт никак не удавался ей, и она лишь удивленно топорщила брови и округляла глаза, раздражая этим мужа еще сильнее.

Когда она принесла наполовину обглоданную детьми селедку с картошкой и остатки кислой капусты, он сорвался и закричал:

— А что, больше подать нечего?

— А у нас больше нет денег, ты все проездил на такси, — возразила она.

Хазин пояснил для друзей: