Читаем Наследник Шимилора полностью

— Нет, — покачала я головой, привычно почувствовав себя виноватой. Уже давно я была в доме главным и единственным добытчиком.

— Чем бездельничать, искала бы работу. У других вон дети пашут, как лошади. Вот и сигареты кончились… — проворчала мать, садясь к столу и вызывающе кладя ногу на ногу. На фоне иссиня-бледной кожи малиновый лак облезшего педикюра смотрелся чудовищно.

— Что, похмелиться нечем? — зло спросила я, чувствуя, как внутри все закипает.

— Дура ты, Жанка, — равнодушно сказала мать. — И в кого ты такая уродилась?

Я сосчитала мысленно до двадцати и не стала открывать матери глаза на очевидное. Увидев, что я ухожу, она крикнула вслед:

— И кобелину своего забери!

Посвистев Чане и забрав газету, я закрылась в своей комнате. Здесь было темно: портьеры я не раздвигала. В последнее время мне уютнее было в потемках — наверное, в этом выражалась моя депрессия.

Из зеркального полумрака трюмо на меня исподлобья взглянула коротко стриженная особь женского пола с раскосыми глазами, окруженными глубокой синевой. «Дура ты, Жанка», — прошептала я. Нет, я не злилась на мать. Скорее, я ее жалела и считала непутевой — а она, наверное, то же самое думала обо мне…

Моя мать, Анна Хабибуллина, была родом из Казани. В Ленинград приехала в семьдесят шестом — поступать в институт. Но в восемнадцать лет она выскочила замуж за моего отца. Через год родилась я.

Отца я помню плохо, скорее, я представляю его по фотографии — той, где он в десантной форме. На ней он как будто снимался для передачи «Служу Советскому Союзу» — статный, светловолосый, с чудесной белозубой улыбкой. А я уродилась в мать: плоская грудь и темные татарские глаза. Только волосы у меня светлее, а в детстве были совсем как у папы на этой фотографии.

Иногда я встречала отца во сне, который снился мне из года в год. По длинной, почти бесконечной лестнице я поднимаюсь на мост. Внизу простирается зеленая равнина, за нею — лес, потом — горы, потом — океан. Подъем продолжается — к беседке, вырезанной из полупрозрачного зеленого камня, похожего на нефрит, к человеку, который неподвижно сидит на ее крыше, притянув колени к подбородку. Он обнажен до пояса, а длинные светлые волосы кажутся белоснежными на фоне загорелой спины. При виде незнакомца мое сердце начинало отчаянно биться: вне всякого сомнения, это мой отец! Сильный ветер, сквозь его свист и рев я не могу до него докричаться. Но отец увидел меня — еще немного, и мы снова будем вместе! Мощный порыв ветра подхватывает меня и кружит, как осенний лист. Стремительно приближается земля… и я просыпалась.

Никому не рассказывала свой сон, не пыталась толковать его по глупым сонникам, потому что знала: только я одна смогу понять его смысл. Когда-нибудь. Когда действительно окажусь на этом мосту…

Отец исполнял интернациональный долг в Афганистане — так это называлось. В 84 году пришло известие, что во время одной из боевых операций он пропал без вести. Наверное, матери было очень трудно — я была ребенком и этого не помню.

Но через четыре года все изменилось — в стране и в нашей семье. В двадцать восемь лет моя мать была очень хороша собой: тоненькая, миниатюрная татарочка. Появившийся в ее жизни Константин Михайлович Гурский, лысоватый, с брюшком, ученый-математик, быстро сообразил, что одной наукой в изменившемся формате страны сыт не будешь и организовал свое дело. Моя мать безошибочно разглядела перспективы Гурского и вышла за него замуж.

За шесть лет Гурский создал сеть ларьков «Эльдорадо». По меркам нынешних магнатов это был бизнес очень средней руки, однако нам с матерью казалось, что мы обладаем сказочным богатством. Гурский баловал нас обеих — дорогой одеждой, косметикой, возил на синей «вольво». В восьмом классе у меня была шикарная лисья шуба. Парни бегали за мной табунами, и я чувствовала себя принцессой. Гурский прочил мне юрфак, блестящую карьеру и богатое приданое.

В 94 году Гурского убили. Я до сих пор не знаю подробностей, да и зачем: ничего нельзя вернуть. После смерти отчима оказалось, что он кругом в долгах. На их уплату ушла и машина, и шикарная квартира на Маяковской. Нам с матерью осталась «двушка» в Купчино и — воспоминания.

Сначала мать стала любовницей одного компаньона Гурского, потом другого. Она начала пить, подурнела, богатые мужчины перестали ею интересоваться… Сейчас в «друзьях» числился продавец арбузов по имени Мамед.

А я после школы смогла поступить только в педагогический — на географический факультет. На втором кур-се перевелась на вечерний и пошла работать в торговый центр на Будапештской. А в девяносто восьмом вернулся из армии Димка Сотейко, в которого я была влюблена в десятом классе. Тогда мать и Гурский запрещали мне с ним встречаться, убеждая, что он мне не пара. Теперь никто не помешал мне выйти за него замуж. Правда, фамилию я менять не стала — хотела сохранить ее как талисман, как последнюю память об отце. Время показало, что я поступила правильно.