Читаем Наследие полностью

Без мебели комнаты казались гораздо просторнее. Потолок устремлялся под небеса, каждый звук отдавался неприятным эхом. Целыми днями, как когда-то в Ки-Уэсте, я ходил пешком по улицам города, бродил по непонятной, непредсказуемой траектории, переходя с востока на юг, поворачивая с севера на запад, кружа по кортам, начиная бесчисленные дантовские партии против лучших игроков всех времен и народов: Гуарита, Ками, Ечевариа, Этчалус, Ирасторца. Мы играли перед полными трибунами Герники, Гаваны и Бриджпорта. В Майами. У себя дома я вытаскивал неберущиеся мячи, подскакивал на доселе недостижимую высоту, отправлял мяч в стену со скоростью звука. Никто в жизни не видел такого игрока. Директора предлагали мне умопомрачительные контракты. Эпифанио и Спартанберг каждый вечер были моими гостями и ели за лучшими столиками второго этажа. В баре что-то рассказывал Синатра, бурно жестикулируя и воздевая руки, кружком стояли Дикинсон, Кейдж и Ньюмен, потрясая своими жетонами на ставки, женщины и мужчины выкрикивали мое имя, все ставили только на меня. У меня было сердце из стали и золотые руки.

Во время этих марш-бросков «Джай-Алай» никогда еще так не оправдывало свое имя: счастливый праздник.

Стерев к вечеру ноги, падая от усталости, я хотел предаться отдыху. Но, как только я открывал дверь своего катафалка, полчища гусениц-древоточцев принимались за работу. И тогда я не ложился спать. Я сидел в кресле. И перед моими глазами проходили стройным рядом фантазии на тему скотча, наган 1895 года, спидометр мотоцикла «Ариэль» и переднее сиденье автомобиля с белым мертвым лбом часовщицы. Иногда древоточцы задавали мне вопросы, на которые я не мог ответить. Например, они спрашивали меня, как это я двадцать лет подряд мог ездить на машине, в которой покончила с собой мать. Садиться на то же самое место. Думать, когда включить поворотник. Включать дворники. Опускать стекло, к которому ее голова прислонилась в последний раз в жизни.

Тогда я стал принимать разные виды анальгетиков, но обезболивающие не влияли на шум и шелест древоточцев. Наоборот, личинки наслаждались кодеином и трамадолом, который я пытался применить против них, они будто даже становились активнее.

У меня не было другого выхода, кроме как днем нарезать круги по городу, вечером вести беседы с мертвецами, а ночью давать насекомым возможность резвиться, как хотят. А какие еще варианты? Разве врач в здравом уме отправится к другому врачу на консультацию, чтобы попросить избавить его от семейных призраков в лохмотьях, от пациентов, накачанных панкуронием, от зародышей жесткокрылых и их бесконечной возни и шорохов, от тоннелей, прогрызаемых ими в черепной коробке и лобных долях? Как объяснить невропатологу, что я чисто физически ощущаю контакт этих маленьких холодных гусениц с моим мозгом? Я назвал этот феномен синдромом Катракилиса, но врачу это название ничего не скажет. Мне неважно, что потом они станут обычными насекомыми. В настоящий момент они заморожены, маленькие деревянные замороженные волоконца, карабкающиеся внутри моего организма. И при этом они еще к середине ночи объясняют мне, что я подошел к такой границе горя только потому, что всю жизнь принимал неправильные решения, делал неверный выбор. Все прекрасно знают, что люди моего типа, нерешительные мямли, прокрастинаторы и трусы, притягивают к себе злой рок, внезапные смерти, хорею Хантингтона, призраков и привидений и даже примитивные формы жизни типа личинок насекомых, поскольку хотят избежать осознания своих ошибок.