Читаем Наш Современник, 2008 № 10 полностью

Зулус любит и закусить: чугунок гречишной каши, литровку молока и яишню на сале из двенадцати яиц он съедает зараз. Ествяного человека и возраст не клонит, но водка зачастую валит на землю, и тогда Зулус на четвереньках ползет к своей избе и, привалившись к стене, что-то громко гугнит, бормочет сам с собою, кому-то грозя; тут же порою кинет его в недолгий сон, но уже через полчаса он по-солдатски шагает в другой конец деревни к бабене, притаенно приторговывающей левой водкою по двенадцать рублей за бутылек. И мужику хорошо, не надо куда-то бежать за винцом, и старухе к пенсии приварок.

Рядом на лавке — "плотняк" Паша Хоркин. У него скопчески желтое, безбородое лицо и грустные белые глаза. Он сидит, как подросток, поджав под себя ноги в шерстяных головках, и задумчиво сосет толстую махорную скрутку. Пелена сиреневого чада над нашими головами. На воле парко, как в бане; куры деловито шарятся возле наших ног, норовят клюнуть в тапок. Хоркин неделю назад сколотил Зулусу домовину, и с той поры мужики обмывают обнову.

"Человек должен быть ко всему готов, — глубокомысленно изрекает Зулус. -Картошку посадил, куры есть, коза доит. Теперь вот и гроб на подволоке. Можно пить".

"Ну дак почто не пить? Много нельзя, а немножко можно, — философически изрекает Хоркин, не сводя грустного взгляда с небес. — А у меня жена была на семнадцать лет старше… "

"Ты мне хороший домик сколотил. Ты, Паша, голова… Как метром смерил, -хвалит Зулус. — Там-то не раз добрым словом вспомяну".

"А мне и мерить не надо. Мне бы только на человека раз глянуть", — отвечает Паша, и лицо его собирается в кислую жменю; "плотняка" давно сосет черев-ная хворь…

Тут по деревне от избы к избе покатился шумок: так бывает, когда случается беда. К нашей лавке бежит Панечка, заполошно машет руками, будто пожар сзади догоняет.

"Ой, Паша, Паша! — кричит издалека. — Мой-то Ваня помер. У меня голова кругом. Где гробик-то взять моему Ване? Хоркин, пособи, сделай милость".

"Не могу, — сурово отрезал Хоркин. — Рук не поднять, всё во мне оборвалось и обвисло. Как с крыши упал, так всё и обвисло", — неприступно повторил Хор-кин, как отрезал.

"Ну так что мне-то делать? Вы же мужики. Подскажите. Заснул — и не встал. Раздуло, как стыклу… Разве так бывает?"

"Бывает, Панья, и не то бывает. — Зулус шарит по бабе (когда-то миловидной) мутным взглядом, и что-то трезвое, жальливое проясняется в глазах. — Бери мой ящик… Совсем новый. Только с отдачей… Ванёк-то мой друг, а с другом и горбушку хлеба пополам… Только с отдачей. Слышь?"

"Ну как без отдачи-то? Иль мы не люди", — торопливо соглашается Панечка и бежит дальше. Зина охает соболезнующе, покрывет грудь новым фартуком, голову чёрным платом и идёт обмывать покойника… Разговор мой о свинье так и не состоялся.

…На третий день Ивана закопали. И не старый бы ещё мужик, только что на пенсию вышел. Работящий был, а тут вдруг постановил себе, что дальше жить -только небо коптить, вот и запил сердешный и помер. Он и раньше попивал. Ну, не до положения риз, ну, порою крепенько, но всегда дело помнил и хозяйство вёл, по людям не побирался, слово держал и топором крепко поддерживал старушонок: где что покосилось, — он всегда под рукою… Гроб пронесли по деревне, перед каждой избою старухи останавливались, подкладывали под домок табуретку, пели визгловато, тенористо, высоким голосом: "Христос воскресе, смертию смерть поправ!" И осталось на деревне четыре мужика: Сережок (муж Зины) с сыном Васякой, "плотняк" Хоркин и бывший охранник Зулус.

На тех же днях соседка Зина понесла вдовцу Хоркину банку молока от своей коровы. Зашла, а Хоркин лежит в кровати пластом с посиневшим лицом и уже не дышит. Поспешила старуха в соседнюю деревню звонить, чтобы "скорая" приехала. Прибыла из участковой больницы медсестра, взглянула на Хоркина и даже укол не воткнула. Говорит, вечером так и так помрет, вызывайте родных на похороны. И снова поспешила Зина в соседнюю деревню, чтобы отбить по телефону телеграммы.

Утром поплелась обмывать покойника. Дверь в горенку открыла и обмерла: сидит Паша Хоркин посреди комнаты и смолит свою "душегрейку". "Ах ты, гад си-непупый! — завопила старуха. — Ты же был совсем околетый! Я же обмывать тебя пришла! Родные хоронить тебя едут!" — "Ну и что, бывает, — равнодушно ответил Хоркин. — Соберутся, дак хоть вместях винца попьем".

Вскоре зашумели под окном машины, накатили дети, внуки, племяши, свой-ки и свояки. Раскрыли багажники, стали добывать венки да ящики с вином и закусками. Бабы с ходу в рёв. И вдруг на крыльцо сам покойник выходит в фуфайке и заплатанных катанках… Было после разборок-то да криков. Ну, помирились, причастились хорошенько, не увозить же вино обратно во Владимир, а местным старухам строго-настрого наказали: вызывать родню на похороны, только когда глаза закроет…

И вот мы снова сидим на лавочке под ветлой. Хоркин простодушно смотрит в небесный простор, заслоняя себя клубами пахучего дыма, словно бы никогда и не умирал. Зулус матерится, что друг Ванька оставил его без гроба.