- Послушай, - спросил я. - Где они берут деньги на пьянку? Ну ладно, я приехал, попоил два дня, а как без меня?

- Ну-у, - протянул Иван Иваныч, - мало ли. Вначале-то их поили. Аркашка самогон таскал. А как впились, то и сами стали соображать. А на что новые русские и банкиры жиреют, бизнесмены пузырятся? Это всё происходит за счёт расходования остатков социализма. Их до коммунизма не пропить. Одного железа на колонну танков, только не ленись таскать. Проводов, меди всякой, алюминия. Да тут пить и пить. Твоя задача - иностранцев не подпустить, от концессий отбиться, инвестиции отвергнуть, ВТО и МВФ кукиш показать. И избавиться от страха, что ТНК всесильны…

- А это что?

- За незнание хвалю. Это транснациональные кампании. Это о них говорил ихний Маркс в "Капитале": ради прибыли мать родную голой по миру пустят. А нам прибыли не надо, нам радость нужна. Как говорили: большое счастье жить при коммунизме, но выше счастье - созидать его.

Говоря всё это, Иван Иваныч нагнулся, поставил на пол-литровую кружку, потом тонкой струйкой сверху, не промахиваясь, с заметным удовольствием стал лить в нее пиво, вспенивая над кружкой белый сугроб, потом, опять же не спеша, вознес кружку на стол и, опять подождав, стал из нее отглатывать. После каждого глотка прислушивался к себе. Каждый раз оставался доволен:

- Сейчас тебе умное скажу.

- Ты вроде пока глупого не говорил.

- На лесть не клюю. Запомни: река времени течет по миру. И плывут в ней народы и государства. А мы на берегу. Куда спешить? Сдали цветной металл - и неделя радости. Может, ещё до льна доберемся. Тут, за лесом, сараи. Каждый до крыши забит льном. Уже протрёпанным. То есть не истрёпанным. То есть золотое валютное сырье. Можно всех европейских идиоток одеть в наши льняные ткани. Ты по-ихнему рубишь? Надо будет договориться без посредников. Да мало ли найдётся дел. Нам же счета в банках не держать, это же косвенный грех - жить на проценты. Мы живем напрямую. А возьмём наше национальное богатство - лес. Сажали в пионерах в пятидесятые-шестидесятые. Пришла пора урожая.

- Ты давно здесь лежишь?

- Относительно чего?

- Времени.

- Времени какого?

- Как какого? Обычного.

- Обычного, то года три, а Божеского, может, и секунды не пролежал. Ты мне вот что разверни в виде тезисов. Что такое демократия для России?

- Это свиное рыло, которое залезло в русский огород, жрёт в нем и гадит на него. Ещё развернуть?

- Сделай одолжение.

- Это троянский конь, введённый в Россию.

- А что в нём?

- Ненависть к русским.

- Ладно-ть, - одобрительно выразился Иван Иваныч. - Проверку ты считай что прошел. Тобе пакет. Он достал из-под изголовья листок бумаги. - Прочти сейчас при мне.

В записке, написанной от руки, значилось:

"Итог один - хозяева от нас ждали не тех выводов, которые я им представил. Они недовольны мною (не тех набрал), дни мои сочтены, меня отсюда не выпустят. Все наши выводы по всем направлениям едины в главном: без Бога всё обречено, без Него - гибель. Желудок не заменит сердце, наука не спасёт душу. А что они хотели? Без Бога пробовали жить обезьяны, большевики, коммунисты, пробуют демократы, всё без толку…".

- Запись не кончена и не очень понятна, - сказал я.

- Дай сюда, - Иван Иваныч взял записку, даже встал, и сжег её на пламени свечи. - Что тебе в ней непонятного?

Он качнулся туловищем ко мне, как бы готовясь говорить, но вернулся Аркаша. При нем Иван Иванович сменил тему разговора. Продолжал только непрерывно всасывать в себя содержимое ёмкостей. Мы поговорили о погоде (что-то стала часто меняться, да и что от неё ждать, если люди все извертелись: в погоде, что в народе, что теперешнее глобальное потепление не только от выбросов заводов и фабрик, но и от всякой похабщины в телеящике), о ценах на мировую нефть (зря америкашки думают, что вывели Ирак из оборота), о балете (а всё-таки, как ни надрывалась Плисецкая, а до Улановой ей ни доантрашить, ни дофуэтить), о Шаляпине (обидно, что частушки не любил, они же в тридцатые, сороковые и так дальше были почти единственной народной гласностью, не понял этого Феодор Иоаннович, вятский уроженец), ещё о том поалялякали, что выражение "прошёл огонь и воду и медные трубы" не имеет отношения к людям, а только к изготовлению самогона - тут сильно оживился Аркаша, ещё о чем-то, и встреча закончилась.

УХОДИМ

На улице Аркаша продемонстрировал знание частушек. Он, в отличие от Шаляпина, их любил:

- У-ту-ту, да у-ту-ту, приходи в субботу ту. Мы тебя, большой начальник, выйдем встретить за версту.

Я высказал восхищение организмом Ивана Иваныча.

- Он у него наверное безразмерный и безотходный?

- Спроси, не знаю, - отвечал Аркаша

- Итак, ты местный, - начал я вести дознание. - Местный - значит, был тут раньше этого высокого собрания.

- Именно так! - восторженно крикнул Аркаша. - Высокого. Когда они появились, я подходить боялся.

- А почему они появились?

- Так разве тебе Ванька не объяснил? Или секрет?

- Ты у меня даже сто грамм не получишь, если не скажешь