Ярослав Васильев, уже залезший в спальный мешок, вяло спорит с ним, что-то бормочет о науке, без которой тоже нельзя, какое бы чутьё у тебя ни было, потом замолкает на полуслове, переходящем в лёгкий храп.

По клокочущей реке с прозрачными зелёными стремнинами мы спустились на резиновой лодке. Пролетели мимо базальтового утёса, на нём масляной краской было намалёвано: «Здесь погибли казанские туристы», мимо избушки, возле которой на песчаной отмели тянулась цепочка медвежьих следов… К вечеру добрались до геологов и заночевали в палатке, которая служила им баней. Развели перед палаткой костерок, сварили уху, посидели перед сном, глядя на сверкающее тело Кожима. Иногда через реку перелетают громадные, как птеродактили, чёрные глухари… Трава хрустит под сапогами. Начались заморозки. На воронёном стволе ружья, простоявшего в сенях, налёт холодного инея.

Прекрасен этот крепкий, текущий над рекой холод, прекрасна пламенная стена берёз на противоположном берегу. Мы сидим на стволе сухой сосны, который горит с одного конца, давая небольшое, но ровное и надёжное пламя.

Утром за нами нa моторе прикатил местный рыбинспектор и с ветерком довёз нас до своего дома. Во время обеда в доме поднялась паника: у рыбинспектора из лодки увели бензопилу. Средь бела дня!

— Это Колька! — без колебаний заключил хозяин. — Он её переберёт, детали заменит, поди узнай!

Сидевшие за столом обветренные, краснолицые, жилистые мужики согласно замотали головами….

К концу обеда в избу пожаловал ещё один — светловолосый, развязный, с выпученными глазами.

— Я — пивбар! — И с грохотом поставил на стол две бутылки неизвестно откуда взявшегося в этой глуши чешского пива.

С полустанка мы уезжали на местном поезде, полном грибников с корзинами, доверху набитыми волнушками и груздями. Вагон шуршал болоньями, скрипел резиновыми сапогами, женщины в телогрейках и шерстяных рейтузах рассуждали о жизни.

— Федь, кто это тебе так морду раскровянил? Жена?

— Да нет, бритвой порезался,

— А ты купи электрическую. Я свому идолу купила!

Хлопотливый день закончился ужином у местного снабженца, открывшего нам многие тайны своего нелёгкого и рискованного ремесла:

— Мы водкой торговлю регламентируем. Главное в моей работе — чтобы людям было хорошо! На третий поселок — там все спились, — когда везем водку, то и закуску обязательно. В нагрузку. Берешь бутылку — бери и закусить: консервы или там сыр, или масло. Без закуски не отпускаем. Это мое распоряжение!

После третьей бутылки Чучман запел прекрасным голосом украинские песни. Был в оккупации, голодал, воровал, два раза немцы его чуть не застрелили. Сам смородину рассадил у дома, который сам и построил — лучший дом в поселке! Золотой корень у него в банке растет, сам конскую колбасу делает, двух свиней держит по шесть пудов каждая. Жена его полтонны дикой смородины заготовила для школы-интерната и переработала в желе через соковыжималку. Вот он каков, Чучман — работает, пьет, поет украинские песни…

* * *

Однако надо было успевать к поезду, чтобы вернуться в Сыктывкар, навестить моего старого товарища, поэта Александра Алшутова. Шофёр за нами, конечно же, не приехал, и мы с Ярославом Васильевым побрели по разбитой тяжёлыми МАЗами глинистой дороге сквозь мрак к полустанку. Запьяневший хозяин отстал, но вскоре всё-таки выплыл из темноты, покрытый с головы до ног жидкой глиной.

— Я его уволю завтра же! — выл Чучман, имея в виду шофёра, которой не приехал, чтобы подбросить нас к поезду. — Уволю этого пьяницу! У-во-лю-у — у!

Подошел поезд. Ночь. Одна минута стоянки. Платформа. Проводники спят. Двери задраены. Не поезд, какой-то призрачный бронепоезд. Мечемся от вагона к вагону. Барабаним в двери. Ни звука. Черная насыпь. Черный поезд, голова и хвост которого теряются во мгле. Оштукатуренный вокзал. Наконец-то, в последние секунды перед отправлением, толстая проводница открыла вагон. Тащусь через несколько вагонов к своему. Нахожу свое купе. Оно занято. На моем месте спит мужик. Стучу в купе проводников. Минут через пять выходит молодая черноволосая девка.

— Ну что?

Я срываюсь:

— Как что! Почему дверь на остановке не открываете?

— Дверь сломана! — Она широко зевает. Ну и дрянь! Уже не кричу, а сиплю:

— Я тебя с работы уволю! Где бригадир? Почему мое место занято?

— Бригадир здесь! — Она нагло показывает на купе, из которого вышла.

— Освободи мне мое место!

Она неохотно идет в мое купе, долго там шепчется, наконец выходит оттуда вместе с длинным парнем:

— Спите!

— Ну и дрянь, — еще раз с шипеньем вырывается из моей груди…

Отрубился сразу, и мне приснилась картина, которую видел воочию. С небольшого заснеженного хребта перед нами расстилалось овальное урочище, заполненное весенним сырым снегом… И по белому снегу, не торопясь, след в след, шли, не оглядываясь на нас, две бурых росомахи.

Изгой Алшутов