Читаем Наш Современник, 2005 № 02 полностью

Вопросы, вопросы… В любом случае важно одно. Ведь возможны убеждения не по-базаровски трезвые, убеждения как-то более скромные, при всей их высоте, но и более пылкие, убеждения не по-либеральному просвещенные, но и более зато основательные (более природные и русские). Их-то Ершов, конечно, имел. Он и в противных ему убеждениях разбирался. Чего стоят, к примеру, его поздние, уже тобольские, стихи — вы читали его шутейный укол феминисткам в духе Веры Павловны? (Чтоб женщин приравнять к мужчине, «мы дозволяем им отныне усы и бороды носить…».) Или отповедь мнимой «науке» — точнее, повальной тогда эпидемии?

Что-то подобное высказал в сердцах Ершов одному прогрессивно мыслящему земляку в шестидесятые уже годы. А может, и просто глупцу; вполне возможно и это. Так разве случайно был принят Ершов на ура не только деловитым журнальным промышленником Осипом Сенковским, но и тою веселою когортой, которая создавала «Козьму Пруткова»? Разве не прелесть комедия «Черепослов, сиречь Френолог», где ряд стихов тоже ершовские? Один из прутковцев, Жемчужников, не зря был рад, что Ершов в Тобольске передал ему свои стихи к «Черепослову».

Но это об «идеях». А ещё важно, что не побудила молодого сибиряка суховато-геометричная столица, с учёностями её Васильевского острова, забыть и искрометную природную русскую речь, народную художественность. Школа и здесь была избрана Ершовым на Руси наивысшая — крыловско-пушкинская: она была и сродни народной, и вровень с нею. Как не помешал, конечно, и собственно университет, зачем быть догматиками почвенности. Университет — он, может, в чем-то тоже помог рождению шедевра, где великолепны и «русский дух», и простодушное просторечие, и грамотно-продуманный артистизм. Во всяком случае, как раз Плетнев, университетский лектор, и проложил юноше хорошую дорогу: что к Пушкину за участием и добрым словом, что к «Библиотеке для чтения» с её Сенковским, где «Конёк» впервые был издан.

Далее жизненную дорогу Ершов выбирал сам, и выбор его поучителен.

* * *

1836 год. Пётр Ершов направляется туда, где когда-то был гимназистом. И мы не погрешим против нашей литературно-художественной темы, если поразмышляем о том, что такое для поэта родина; мы даже о родном крае в самом тесном смысле: о том, что он есть и что у любых искренних людей и народов тяга туда необорима.

О, если Провидение действительно существует — то кажется ещё, будто почувствовал уже тогда молодой писатель и университетский выпускник: вот уже считай два года, как родился в Тобольске, в семье гимназического директора Ивана Менделеева, ещё один гениальный сибиряк, на воспитание и образование которого положить силы окажется не зряшним трудом. Но так или иначе, университет и встречи с «элитой» в блестящем городе не преградили путей дальнейшему подвижничеству Ершова-просветителя, снова в матушке Сибири. Чего ещё было ожидать от него, как не подвига честного человека?

К тому же мы знаем: был ведь и у Сибири свой древний стольный град, даже с кремлем на высоком холме, как раз на диком бреге Иртыша. Чем не святыня, если кто там и вырос, на этом клочке земли с его изначально эпохальной задачей.

Дети вольной Сибири её любили. И как ни загадочно, как кому ни досадно или прискорбно для кого-то возвращение обласканного Питером поэта Ершова домой, на восток, а здесь снова проявилось что-то знаменательное. Это был не отъезд назад, а побуждение настойчиво вглубь, настойчиво вперёд.

Впрочем, без Сибири и «Горбунка» не поймёшь, а не только ершовского житейского пути. Ведь не ухватить же без постижения Сибири и общерусского размаха?

* * *

Поезжай в его страну.

Похваляя Петра Ершова с Дмитрием Менделеевым (это с ним придется встретиться поэту, чтобы ощутить внутреннее, душевное, а под конец вступить и в чисто семейное родство) — похваляя их, не забудем похвалить родной им край. Да он и нам родной, и каждый согласится, что в добрых словах родному лишнего никогда не бывает.

А край этот не только великий, но и сказочный. Страной-сказкой назвал когда-то великий норвежский романист Кнут Гамсун нашу Россию; а что же сказал бы он про Сибирь, случись ему побывать и там?

Конечно, любое доброе прошлое сказочно. Но если сейчас кажется сказкой, за шестидесятилетней давностью дела, наше собственное детство на Тоболе, то что сказать о более давнем?