Читаем Наш Современник, 2004 № 05 полностью

Когда-то на заре мануфактурной эпохи рабочие разбивали первые машины, которые лишали их работы, — это было движение луддитов. Однако это движение так ничем и не завершилось, этот наивный протест лопнул в новом индустриальном обществе под грудой других проблем, как воздушный шарик. “Новые луддиты”, протестующие против виртуального общества, в котором “всем внушают желания, которые нас удручают”, также обречены на провал.

Решение проблемы не может состоять в разрушении или в бегстве от виртуального мира. Прежде всего надо понять: что в действительности произошло с человеком под воздействием виртуальной реальности.

Виртуальный мир и распад идентичности

Энтони Гидденс и Зигмунд Бауман принадлежат к числу пессимистов. Они утверждают, что мы живем в эпоху кризиса идентичности: виртуальный мир средств массовой информации разрушает “связь времен”, навязывая человеку сенсации сегодняшнего дня, заставляя забыть о прошлом и не думать о будущем. Человек информационного общества погружается в виртуальную реальность, словно в наркотическую нирвану: он бежит от скуки повседнев­ности к экрану телевизора или монитору компьютера, набирая номер телефона или погружаясь в Интернет, забываясь в видеоиграх или листая картинки модных журналов.

Человек перестал участвовать в реальной жизни и эмоционально живет как бы в другом измерении — ведь тот, кто смотрит на телеэкран, или участвует в интерактивных опросах, или звонит по сотовому телефону, или играет в компьютерные игры, ушел в иной мир. Это особое состояние, отличное от жизни и от смерти — состояние виртуального Зазеркалья: “Интересно было бы подсчитать, сколько часов в день мы отсутствуем в реальной действитель­ности и сколько времени пребываем в Зазеркалье, — размышляет Ф. Бегбе­дер. — Ручаюсь, что все измерительные приборы зафиксируют наше отсутст­вие (“Абонент недоступен в данный момент!”) и нам трудненько будет разубе­дить их. Люди, критикующие индустрию развлечений, имеют дома телеви­зоры. Люди, осуждающие общество потребления, имеют карточки “Visa”. Ситуация необратима. Она не меняется со времен Паскаля: человек продол­жает спасаться от страха смерти в развлечениях. Просто оно, развлечение, стало таким всемогущим, что заменило самого Бога”.

На смену миру индустриальной эпохи, сконструированному из прочных долговременных объектов, приходят дешевые изделия, спланированные для краткосрочного использования. Приобщая человека к наркотику под названием “новинка”, информационное общество искусственно стимулирует спрос: каждая следующая новинка обращает предыдущую в бросовое старье. “Приготовься хотеть!” — вот самый яркий рекламный плакат потребительского общества и одновременно — самый откровенный из всех. В таком мире и сам человек убежден: разные идентичности можно при необходимости при­ни­мать и сбрасывать, как при смене наряда*.

Ключевым словом в отношении человеческой идентичности в эпоху пост­модерна З. Бауман считает “вторичное использование”. Когда-то мате­риаль­ным носителем модерна была фотобумага: желтые страницы распухавших семейных альбомов отражали медленное приращение необратимых и неиз­гладимых событий становления идентичности. В информационном обществе носителем постмодерна стала видеокассета с магнитной лентой, записи на которой можно стирать и перезаписывать. Кассета не рассчитана на то, чтобы хранить что-нибудь вечно — она несет в себе идею трансформации: любое событие в мире достойно внимания лишь до тех пор, пока не попадется на глаза следующая достопримечательность. Если в новые времена главной заботой в связи с идентичностью была забота о долговечности, то сегодня заботятся о том, как уклониться от обязанностей. Если модерн строился из бетона и стали, то постмодерн из вырожденной органики — пластмассы**.

Понятие “идентичность” отражает определенную проблему самосознания человека, поскольку об идентичности вспоминают тогда, когда нет уверенности в своей принадлежности: человек не может или не знает, как убедить окру­жающих в том, что свое место в обществе он занимает по праву. Однако инфор­­мационная революция перевернула перспективу: впервые для человека стало актуальной не идентификация с группой, государством или обществом, а стремление уйти от общественных связей. Ведь “идентичность” означает прежде всего принадлежность к определенному человеческому сообществу.

Человек перестал стремиться к самоутверждению в политической сфере — и общество пока не оценило катастрофическую опасность такого выбора. Помните, еще Аристотель предупреждал: человек вне политики — либо живот­ное, либо божество. Так что же в действительности произошло с человеком?

З. Бауман исследовал особые жизненные стратегии информационного общества, направленные на то, чтобы “избавиться” от всякой идентичности. Он описал четыре основных антропологических типа нашего времени — “бродягу”, “фланера”, “игрока” и “туриста”.