Читаем Наш Современник, 2002 № 12 полностью

Да, я осознал вдруг всю смертную значимость события. На крыльце вагончика стояли трое заросших черными бородами мужчин, которые потеряли сына и брата, которые бросили все и приехали сюда, чтобы исполнить долг чести, а перед ними в пыли, грязи, крови барахтались тридцать их “кровников”, каждый из которых чувствовал себя потенциальной жертвой их неотвратимой, справедливой, по горским понятиям, мести, — и вот сейчас эти несчастные люди просили у них пощады. Принародно. Как требовал того древний кровавый обычай. Священный адат.

Среди толпы ингушей был мальчик лет пяти-шести. Штанишки на коленях у него давно протерлись, и ноги уже кровоточили. Но он терпел и тоже, вслед за взрослыми, поднимал руки вверх и тоже кричал: “Ва-алла! Ва-алла!” Он тоже просил у этих чернобородых угрюмых дядек прощения за не совершенный им грех.

Он тоже просил не убивать его.

Старуха чеченка сорвалась с места, подбежала, схватила мальчонку на руки и, оглядываясь на мужа, унесла с собой. В этот раз Умар не остановил ее.

Ингуши пошли веселей. И вот они приблизились к самому крыльцу, они стояли полукругом на кровоточащих коленях и не смели с них подняться, — они тянули к Умару руки.

— Ва-алла! Ва-алла!

Умар застыл бронзовым изваянием.

Он возвышался над коленопреклоненной толпой, над толпой зевак, притихшей и ловящей каждое его движение. Воистину, был он велик в эти трагические мгновения….

Наконец поднял вверх руки и воскликнул хрипло в полной тишине:

— Радья аллаху анху! (Потом удалось выяснить, что означало это: “Да будет доволен, удовлетворен аллах”.)

Умар провел ладонями по лицу, по бороде и повернулся к стоящим на коленях спиной. Постоял в задумчивости секунду-другую и понуро ушел внутрь вагона. За ним следом скрылись в темном проеме двери сыновья.

Ингуши еле слышно загомонили. Старик-орденоносец что-то гортанно крикнул своим, и все они тяжело стали подниматься с колен. Кое-как отряхнувшись, потащились, покрытые пылью, грязью, в рваных брюках, окровавленные, к грузовику…... Толпа зевак тоже стала редеть. Все были подавлены, поражены таким зрелищем.

— Простил! — сказал бывший замполит. — Теперь, если Умар прольет кровь, он нарушит священный закон адата”.

Конечно, можно было бы обратиться и к реальной истории. Например, к убийству чеченской девушки Эльзы Кунгаевой. Между прочим, российские военные подозревали, что она снайпер, повинная в смерти многих русских солдат. И все равно полковник Юрий Буданов был не просто арестован, но и подвергнут изощренной процедуре моральной казни. На всю страну, на весь мир из него создали образ монстра-милитариста, у которого одна цель — убийство. Но даже в возможности достойно встретить это поношение ему было отказано! Его объявили умалишенным,   т р и ж д ы   проводилась мучительная судебно-психиатрическая экспертиза. Почему в данном случае никто не заявил: “К чему… шум и гам?” А ведь оснований сослаться на жестокую повседневность в Чечне куда больше, чем в Угличе. На войне действительно каждый день убивают…...

Неужели и впрямь объяснение в том, что Эльза Кунгаева чеченка, а Костя Блохин русский?

И тут я вновь вернулся к рассказу Дегтева. Он поразил меня не столько разгулом первобытных страстей, сколько первозданным чувством   ц е н ы   человеческой жизни, присущим народам Кавказа. Не ценности — это слово из арсенала гуманитария-болтуна, а именно цены. Как во времена Древней Руси с ее “Ярославовой правдой”, где четко было расписано, как и чем должен поплатиться убийца.

Мы-то думали, что с тех пор ушли далеко вперед, что наша нравственность выше той, изначальной. Любили повитийствовать о “бесценности” человека. А вышло так, что в постсоветский период бесценность эта на Руси стала восприниматься буквально: как отсутствие — не только ценности — какой-либо цены. Задави тот же чеченец на джипе курицу, сбей корову — он, возможно, предпочел бы откупиться от разгневанной хозяйки. А тут убили русского подростка, и не только чужие — свои недоуменно пожимают плечами: чего шуметь-то?

А вот чеченцы — о своих! — так никогда не скажут. Еще бы: не только весь род, сам аллах с небес внимательно смотрит: отмщена ли кровь, достаточно ли искупление, глубоко ли раскаяние тех, из чьей среды вышел убийца.

Но если два народа живут бок о бок и один из них мерит жизнь своих сыновей вселенской мерой, мстит до седьмого колена за каждую каплю их крови, а другой не замечает своих смертей, позволяет глумиться над жертвами, тогда...… Исход ясен — безвольный и беспамятный принужден будет исчезнуть. Освободить место сильному, непрощающему, хищному.