Читаем Наш Современник, 2002 № 12 полностью

И я выбираю момент, когда Дмитрий со своими товарищами стоит, освещенный первыми лучами солнца, и смотрит навстречу ему, туда, где стоят войска Мамая. Еще туманы стелются в низинах, еще полна росы высокая осенняя трава, а дружины уже выстроились в боевые порядки, и только потерянный жеребенок в предощущении страшного мечется между ними. Вдали за спиною воинов блестит Дон, а за Доном святая Родина — Русь, которую надо отстоять. Я объединю все части триптиха одним горизонтом, и пусть пейзаж сольется в одно целое, станет темой Родины. Я высвечу глаза и лица героев, и зритель увидит их в момент собирания духа, в решительный час предстояния перед битвой. Я так и назову центральную часть триптиха — “Предстояние”.

Оглядываюсь на свои предыдущие картины и нахожу, что в них, только на другом материале, я стремился к раскрытию в героях именно состояния определенного духовного предстояния. Это было и в “Разговоре о будущем”, и в “Молодых зодчих”, и в “Современниках”. Я стремился выбрать момент, не связанный с сиюминутным действием, но хотел рассмотреть героев в момент раздумья, принятия решения, а это всегда связано с напряженным внутренним состоянием человека.

Беспримерный Александр Иванов в “Явлении Христа народу” нашел феномен решения полотна в том, что самого явления как бы еще нет, Христос хоть и присутствует в картине, но фигура его мала, она лишь обозначена, названа, а вместо “явления” в картине мы обнаруживаем, скорее, состояние того же “предстояния”, позволяющее художнику проследить состояние каждого из героев. Чтобы рассмотреть их лица, мы оказываемся на таком расстоянии от картины, что не охватываем ее краев, и тогда мы вместе с героями тоже ощущаем это извечное ивановское предстояние. Предстояние, ожидание — в самих этих понятиях заложены категории времени. Вообще, для художника, ограниченного в картине двухмерной плоскостью и единовременностью восприятия, характерно стремление вырваться из этих рамок и создать не только пространственный образ, но и эффект течения времени. И вот, как только художник вовлекает нас в рассматривание картины последовательно, так сразу возникает ощущение временной протя­женности, развития в картине. Так в самом построении картины, в том числе в ее драматическом ходе, заложены возможности развития во времени.

Тем более возрастают эти возможности в форме триптиха. У меня был уже опыт работы в триптихе. Он назывался “Кино” и связан с моим последним фильмом “Восхождение” по повести Василя Быкова “Сотников”. Темой моей картины стал сам творческий процесс создания фильма — застольная работа (“Поиск”), съемочная площадка (“Работа”) и в центре — “Премьера”. Меня привлек духовный подъем творца, его вдохновение, трудный путь от замысла к его претворению. В центральной части — “Премьере” — тоже по-своему “предстояние” перед зрителем.

В триптихе есть свои законы, которые для меня теперь не просто известны, а выстраданы и про­житы, — симметрии, со­размерности, цвето­вой переклички, линей­ного продолжения или разграничения и т. д. Мне хотелось бы срав­нить возможности трип­тиха с искусством ки­но. Действительно, в триптихе возникает последо­вательность восприятия, разно­временность, внут­рен­нее развитие, как в кине­матографе. Но, конечно, эта форма восходит еще к древ­нерусской иконо­писи с ее житиями и ок­на­ми. Использовали фор­му трип­тиха и художники Возрождения, и рус­ские художники XIX ве­ка — Нес­теров, Били­бин и другие.

Но в каждой работе есть и свои особен­ности. Хочу добиться того три­един­ства, которое вос­при­ни­малось бы целиком с “Предстоянием” во гла­ве, и в то же время, что­бы боковые части жили своей внутренней драма­тургией вокруг Сергия и Евдокии. В костюмах мне важны и конкретность, и мера — не уводить это в за­ман­чивую сферу кос­тю­мированной этно­гра­фии. В образах ге­роев хочу избежать трактовки их как былинных богаты­рей, не хочу и иконопис­ных ликов с ничего не выражающими глазами.

Смотрю вокруг, ища своих героев, и все боль­ше вижу — это они, живые люди, словно участники той битвы. В самом деле — всего несколько поко­ле­ний назад это было, и на­сколько много измени­лось все в мире, настоль­ко мало изменились сами люди, их существо. И все же, как проникнуть в их характеры, исполниться их духом, не растерять его, прочувст­вовать каж­дого героя?