2. Народ нашей Родины в равной степени чтит выдающиеся заслуги отечественных моряков, к какой бы нации они ни относились: швейцарца Франца Яковлевича Лефорта, голландца Корнелия Ивановича Крюйса, прибалтийского немца Ивана Федоровича Крузенштерна и многих других.

  Предлагается:

 1. В связи с предстоящим в июле месяце 2002 года двухсотлетием со дня рождения адмирала П. С. Нахимова активизировать работу Оргкомитета по подготовке и проведению юбилея выдающегося флотоводца России.

 2. Помощнику Главнокомандующего ВМФ — начальнику пресс-службы ВМФ совместно с Управлением воспитательной работы и научно-исследовательской исторической группой ГШ ВМФ, журналом “Морской сборник”, флотскими СМИ уже сейчас приступить к подбору авторов и разработке материалов, освещающих жизнь и деятельность адмирала П. С. Нахимова и широкой публикации их в СМИ.

Председатель

Морского научного комитета

контр-адмирала

Л. Сидоренко

6  июля 2000 г.

Станислав Куняев • Поэзия. Судьба. Россия (продолжение) (Наш современник N7 2002)

Станислав КУНЯЕВ

Поэзия. Судьба. Россия*

“За горизонтом старые друзья...”

Его имя, облик, речь, мысли, события, с ним связанные, настолько естествен но живут, растворенные, как соль в воде, в двухтомнике моих воспо­минаний “Поэзия. Судьба. Россия”, что мне в голову не приходило написать особую главу, ему посвященную. Может быть, такое случилось потому, что книга рождалась при его жизни, он читал ее главы, печатавшиеся в журнале, звонил, поздравлял, советовал кое-что уточнить, что-то убрать, а что-то дополнить или доказать более убедительно. Словом, работал над будущей книгой вместе со мной. Но 25 января 2001 года он умер. И после его смерти во мне постепенно разрасталось чувство незавершенности своих воспоминаний, наверное, потому, что образы людей в нашем сознании после разлуки с ними складываются по иным законам, нежели тогда, когда они живут рядом, звонят нам по телефону, говорят о разных житейских пустяках, забавляя или раздражая нас. Анна Ахматова не зря даже писала о том, что “когда человек умирает — изменяются его портреты”. Изменяются, конечно, не портреты, а незримый облик, хранимый в душевной памяти.

*   *   *

Не помню, кто познакомил нас, но было это жарким июньским днем 1960 года. Светловолосый, излучающий молодое дыхание жизни — ему еще не было и тридцати — Вадим затащил нас с Передреевым в какую-то светелку, которую он снимал в старинном московском особняке на бывшей улице Воровского. Он недавно ушел от своей первой жены и, празднуя холостяцкую свободу, буквально купался в череде мимолетных, но искренних романов, наслаждаясь декламацией стихов, брызгами шампанского, стихией цыганской венгерки, звуки которой так естественно вырывались из полукруглых окон бывшего дворянского гнезда. Цыганскую венгерку, которую я услышал в тот вечер, он разыгрывал самозабвенно, как бы воскрешая быт и нравы молодых московских славянофилов, живших столетием раньше в подобных особняках. Слушая его, я тогда подумал, что он, может быть, неосознанно, но страстно, глядя в потускневшее зеркало истории, ощущает себя этаким молодым Аполлоном Григорьевым, когда с кожиновским обаянием, к восторгу нашему, буквально терзая дешевенькую ширпотребовскую гитару, восклицал волшебные заклинания, вот уже полтора века не выходящие из моды:

Басан, басан, басана,

Басаната, басаната,

Ты другому отдана

Без возврата, без возврата!

Несколькими годами позже ленинградский поэт Александр Кушнер мрачно отзовется о знаменитой литературной гитаре, под аккомпанемент которой два века длится жизнь русской поэзии:

Еще чего — гитара,

Засучивай рукав.

Любезная отрава,

Засунь ее за шкаф.

Пускай на ней играет

Григорьев по ночам,

Как это подобает

Разгульным москвичам.

А мы стиху сухому

Привержены с тобой

И с честью по-другому

Справляемся с бедой.

Дымок от папиросы

Да ветреный канал,

Чтоб злые наши слезы

Никто не увидал.

Стихи написаны в 1968 году и означают не только разме­жевание питерской и московской литературных школ, не только традиционную вражду западников и славянофилов. К тому времени в истории определилось нечто большее: противостояние дисси­дентского и патриотического сознания в русской интел­лигенции.

В известном смысле их столкновение в конце 60-х годов ХХ века продолжило вечную традицию российской истории, впервые замеченную Александром Пушкиным в его размышлениях о “переметчике” Фаддее Булгарине: “В Москве родились и воспитывались, по большей части, писатели коренные, русские, не выходцы, не переметчики, для коих ubi bene, ibi patria*, для коих все равно: бегать ли им под орлом французским или русским языком позорить все русское — были бы только сыты”.