Читаем Наш Современник, 2002 № 06 полностью

28 августа 1966 года, понедельник. Еще об одном мы поговорили в тот раз, и очень подробно — о статье Г. Горышина и Е. Кутузова “Спор о русском лесе” в “Литературке”. Надо было видеть, с каким возмущением он говорил о том, что Пред(седатель) Гослескомитета на Свердловском совещании лесничих не поминал даже профессора Н. И. Анучина, а ему приписали тяжкие слова. За эти дни я встретился с Анучиным, Рубцовым, Кутузовым, написал 2 странички, и надо было срочно показать их Л(еониду) М(аксимовичу).

И вот мы приехали к нему вчетвером — зав. отд. агитации и пропаганды ЦК ВЛКСМ Валерий Ганичев, гл. ред. “Молодой гвардии” Анатолий Никонов, доктор физ-мат наук Юрий Журавлев, получивший в этом году Ленинскую премию, и я. Все друзья-единомышленники, все члены ЦК ВЛКСМ.

— Молодые, красивые, здравствуйте! — сказал Л. М. и засуетился, усаживая нас в своем рабочем кабинете.

Начался разговор сразу, и сразу серьезный. Я приведу лишь некоторые отрывочные мысли Л. М., всего запомнить нельзя было — мы говорили часа четыре. О литературе, жизни, политике...

— Главное — забить в бумагу то, что преследует тебя, то, что составляет суть твоих переживаний, волнений, мыслей.

— В искусстве талант желателен, — съязвил он. — Но вещь должна подчиняться одной общей идее. Она должна составлять  в о з д у х  произведения.(...)

Это неверно, что ружье, висящее на стене в первом акте, должно выстрелить. Оно может и не выстрелить, если это задумано автором.

Писательство для того, чтобы “изобразить” — это не искусство. Писатель должен быть движим неистовостью, одержимостью. “Не могу молчать!” — вот почему писать надо. “Умру, если не напишу”.

Волнуешься, хочешь улучшить дело. А как? Дело писателя — его слово, но бывает, что не чувствуешь действительности, и тогда ищешь других способов. Я вам выдам одну тайну. В “Русском лесе” племянник Ивана Вихрова, петербургский коридорный, думал, что все непорядки в Российской империи оттого, что он не может поговорить с государем-императором. Это автопортрет. В свое время я думал поговорить со Сталиным...

Снова о литературе:

— Тоньшат эти французы новые. Думал вначале — полно смысла у них. Стал читать — нет ничего! Ехал с Сартром с вечера, на котором Твардовский читал поэму. “Как?” — спрашиваю. “Очень понравилось!” — “Вы же не знаете по-русски”. — “А я наблюдал за лицом Хрущева”. Потом Сартр спросил осторожно так и проникновенно о том, что сейчас надо, по-моему, людям, что мы можем им предложить главное.

“Как две тысячи лет назад, — сказал я. — Людям нужен пророк”. “Вы не собираетесь об этом писать?” — встрепенулся он. “Собираюсь”, — усмехнулся я. Я б ответил по-другому, но он интеллигент, ему надо расковыривать болячки...

...Есть слова, самостоятельно окрашивающие фразу, абзац. Я говорю: “Вот бюст хороший был у этой женщины”, и я уже сам весь окрашен...

Есть слово “труп”. Есть потрясающее толстовское “живой труп”. Я, уходя из морга, не скажу о бесстыдстве падали, но лермонтовскую* строчку: “Как труп в пустыне я лежал” — считаю гениальной.

О времени.

— Мы держали экзамен на бога, а выдержали на обезьяну. Истребление почв, лесов, отравление вод — это  м а л о ч е л о в е ч е с к и е  деяния.

Юра Журавлев:

— Степень зрелости цивилизации... Насколько далеко она может считать, предугадывать?

Л. М.:

— Когда я на одном заседании заикнулся о лесах, какой-то Гаврилов закричал: “Что-о-о?! Все вырубим, все!” Володя, вы думаете, они читают, что вы пишете о Байкале? Нет, они берегут глаза. Крючочек-то маленький, а червячочек-то скользкий (он сделал карикатурный и комичный жест, как бы насаживая червяка на крючок, подслеповато сощурился). Вот зачем надо глаза...

— Мне рассказывали, что мы вывозим в Западную Европу сейчас муравьиные яйца. И сетовали, что план не выполняется... Нет, вы подумайте о том, что о нас думают там. Не держатели канареек, а те, кто понимает. Как они смотрят оттуда на нас? Точно так, как если бы мы вывозили детское мясо для парижских болонок. Оно нежное, вкусное, и поноса у собачек не будет...

 Из этого периода страна выйдет в другой — по географии, по психическому складу людей, все будет другое. И надо с этим смириться.

Я:

— Нет, нельзя смириться!

Он удивительно хмыкнул...

Я:

— Л. М., почему это у вас нет воспоминаний о гражд(анской) войне? Вам да Шолохову есть что вспомнить, а вы ни слова.

Ганичев:

— Да, мы Одессу больше знаем того периода по мемуарам Паустовского и Эренбурга. Здорово описали, как они от советской власти драпали: Киев, Одесса, Крым, Закавказье. А почему бы вам, Л. М., не вспомнить?

— Мне не документ, не сам мир важен, а его отражение в личности художника. Стоит лес, и стоит вода. Мне нужен лес в воде, отражение. Я помещаю факты в свои координаты.

Лев Толстой и Федор Достоевский брали тот же мир, а у каждого из них свои координаты, да не две, не три, а по 50 координат.