Читаем Наш Современник, 2002 № 03 полностью

Распутин уехал, но что-то незримое, невещное осталось от его пребывания в Калининграде. СМИ то и дело сообщают, как обычно, о посещении города московскими политиками и зарубежными делегациями — никто за события эти визиты не принимал, дело обыденное. Распутинское же пребывание калининградские книголюбы оценили как историческое событие. «Честен, правдив, скромен», — так отозвался о Распутине мой добрый друг, журналист и поэт, корреспондент газеты «Гудок» на Калининградской железной дороге Александр Заковряшин, — он присутствовал при встрече Валентина Григорьевича в аэропорту, слушал его выступление в органном зале филармонии, был участником встречи с железнодорожниками. Отметил и остроумие Распутина: его засыпали вопросами, он отвечал, отвечал, чувствует, конца им не будет, — и говорит, показывая на стол (сбор был в кабинете начальника дороги, но сидели у стен): может, нам пересесть туда, что ж мучиться? Предложение было принято с воодушевлением и смехом, пересели, пошли тосты, но Распутин лишь пригубливал…

О его поразительной скромности скажу и я. Вручил Валентину Григорьевичу две безделушки (привез их из Экваториальной Гвинеи во время своих морских странствий) — крошечный коралл на подставочке из красного дерева, собственноручно изготовленной, и такую же скромную по размерам ракушку:

— Найдется, куда поставить?

— Найдется, но, может, что-нибудь одно? — засмущался Валентин Григорьевич.

— Одно у меня получают все, Распутин на особом счету, — стоял я на своем.

Обреченно вздохнув, он принял подарок.

Во время ужина жена спросила, как он устроен в гостинице, Валентин Григорьевич ответил, что живет в номере над рестораном — допоздна гремит оркестр, кухонные ароматы…

— Так оставайтесь у нас, тут тишина дивная, как следует отдохнете, а утром уедете, вон две машины за окном!

— Нет, нет, что вы, не беспокойтесь! — отказался он.

Как ни уговаривали — не согласился.

Иногда ловлю себя на том, что мысленно разговариваю с Распутиным, обсуждаю с ним какие-то проблемы, прошу совета. Вот в серии «Русский путь» сразу после его двухтомника вышел сборник местного автора, руководителя демократической писательской организации В. Карпенко — по праву ли? Называется «Истинно мужская страсть» с подзаголовком «О людях и других животных». Что и говорить, за десять лет наши либералы капитально оскотинили народ, но низводить высшее творение Господне до уровня животных… Убежден, это никак не в духе «русского пути»! Такая ответственная серия требует особого подхода, нужна, думается, хорошая, требовательная редколлегия, сформированная, возможно, при участии правления Союза писателей России. Или вот: наши СМИ сообщают, что уже восемь процентов жителей области выступают за ее выход из состава России — чуть ли не каждый десятый! Бред! Но даже если число таких вдвое-втрое меньше, все равно надо бить во все колокола. Значит, что, опять писать статьи? А я так настроился на повесть — перезрела в душе, рвется на бумагу. Что делать, Валентин Григорьевич?

Иногда размышляю: согласятся ли с тем, что я ставлю Распутина в один ряд с величайшими художниками слова планеты? Наверное, кто-то оспорит это, особенно из тех, кто больше слышал о Распутине, нежели читал его. Я же стою на этом, хотя, конечно, понимаю, что последнее слово скажет Время, исчисляемое десятками лет, веками. В скромном по объему вступлении к его двухтомнику, принадлежащем перу выдающегося просветителя нашего времени, председателя Союза писателей России В. Н. Ганичева, говорится: «И хотя негоже определять призовые места в современной литературе, но мы не ошибемся, если будем считать, что первым в этом ряду стоит Валентин Распутин… потому, что перед ним, как ни перед кем другим, открылась душа русского человека…» Последние четыре слова Валерий Николаевич выделил жирным шрифтом: в них суть Распутина как художника.

Шекспир велик тем, что раскрыл душу англичанина своего времени — сейчас она, несомненно, иная, но его трагедии продолжают волновать нас и сейчас; Тагор показал миру неповторимую душу индуса, также ставшую к нашим дням уже другой; а разве мы, русские, ныне такие, какими были во времена Пушкина и Толстого? Но каждый из корифеев литературы тем и велик, что сумел, раскрывая национальный характер своего народа, показать и общечеловеческое, вечное в человеке. Распутин, объявляющий себя русским националистом, читаем и почитаем по той же причине: раскрывая, как никто, душу своего соплеменника, он показывает в ней вечное человеческое.