Читаем Народная Русь полностью

Другие сказатели заставляют Алексея, человека Божия, выйти из палат-хором в златотканной ризе, которою он затем и обменивается с нищим на его одежду нищенскую. «Бежит к Лексеюшку кораблишка»… По одному разносказу, княжич-подвижник садится на него и, подхваченный ветрами буйными, отплывает от родных берегов. По другому (смоленскому) — он не сел на корабль, а пошел по морю, как по суху, «кы тому кы граду Русалиму, кы той святой церкви, ко собору» (Другие сказатели видят его приплывшим то «во Одес-град», — приближая таким образом место его земного подвига ко Святой Руси, — то «ко городу Индею»). Здесь долгие годы проводит он в смиренном подвиге: с нищими стоит на паперти, питаясь милостынею, разделяя ее между всей нищей братнею, прикрываясь убогой власяницею. «Немножечко ён там трудиуся», — гласит сказание, — «много лет Богу молиуся» (по иным разносказам — семнадцать лет). Дошли молитвы человека Божия до Богоматери. «Лексеюшка, Божий человечек! Полно тебе Богу молиться!» — сказала Пречистая: «Пора у свой дом (тебе) подъявиться, у свое белый новый каменны полаты! Уж тебя батюшка не узнает, и государыня-матушка не узнает, ни млодая обрушная княгиня!» А к этому времени, и вправду, стал княжий сын неузнаваем: «красота в лице его потребишася, очи его погубишася, а зренье помрачишася, стал Алексей как убогий»… Внял подвижник словам Приснодевы, помолился Богу, пошел к синему морю, снова завидел корабль, сел на него: «откуле взялися буйные ветры, понесли Лексеюшку по путине, через синее море-лукоморье, к этому кы граду Авремию, к тый святый церкви кы собору, кы своему батюшку кы родному»…Очутился человек Божий на родной сторонке. Здесь-то и начинается труднейшая часть его богоугодного подвига.

Очутившись в родном городе, человек Божий не пошел в отцовские палаты белокаменные. Нет, смиренно встает он на соборной паперти — обок с нищими-убогими. Кончается божественная служба, выходят православные, оделяют нищую братию. Подают они милостыню и княжьему сыну. Принимает тот подаяние, раздает другим беднякам-горемыкам. После всех богомольцев выходит из собора и отец св. Алексея — Алхумиен-князь; идет он, златом-серебром оделяет нищую братию. «Нищие-убогие, калеки!» — говорит он: «Принимайте мое злато-серебро, поминайте моего сына Алексея! Або вы его поминайте, або вы его поздравляйте: сам я не знаю об своем чадо, на котором он свете пребывает, какия он муки принимает!» Заслышав эти слова, не принял человек Божий отцовского серебра-золота, — поклонился он отцу низенько, такую речь повел: «Сударь же, мой родной батюшка, славен великий Алхумиен-князь! Не надо мне твое злато-серебро; выстройте кельню-богадельню, не ради мово прошения, а ради твово сына Алексея!» Изумился князь, изумясь — прослезился: «Нищий, убогий, калека!» — воскликнул он сквозь слезы: «Почему ты знаешь мово сына?» Слушатель сказания ожидает, что вот сейчас бросится сын в отцовские объятия; но подвижник смиренно отвечает: «Славен великий Алхумиен-князь! На том я твово сына знаю, у единой мы школы с ним бывали, единой мы грамотки научались, за единым мы столиком бывали, со единаго блюдичка кушали, со единаго чернила пером писали, на единой ложнице спочивали!» В другом разносказе ответ св. Алексея, человека Божия, — гораздо полнее и определеннее этого:

Не узнал Алхумиен-князь — и после такого ответа — своего богоданного сына, не узнав — слугам-рабам, приказывает: «Выстройте кельню-богадельню по правой руке гли крылечка, на моих частеньких переходах, а для этого нищаго калеки!» Сказав это, зовет он идти за собою и самого «нищаго-калеку»: «Ой ты еси, нищий-убогий, ты старец, калика-переходец! Когда ты про моего сына знаешь, Алексея, Божьяго, свет, человека, гряди же ты, убогий, вслед за мною: велю я напоить тебя, накормити и Христа-ради келью построю!»…