Читаем Народная Русь полностью

Начинается сказ о судном деле прямо с челобитной, изложенной по всему чину старинного делопроизводства-сутяжничества. «Рыбам господам: великому Осетру и Белуге, Белой-рыбице, бьет челом Ростовскаго озера сынчишко боярской Лещ с товарищи…» — пишет челобитчик: «Жалоба, господа, вам на злато человека, на Ерша Щетинника и на ябедника». Далее следует самая жалоба: «В прошлых, господа, годах было Ростовское озеро за нами; а тот Ерш, злой человек, Щетинников наследник, лишил нас Ростовскаго озера, наших старых жиров; расплодился тот Ерш по рекам и по озерам…» По описанию челобитчика — этот злодей, самовольно завладевший водами, составляющими наследственную вотчину «боярского сынчишки», не особенно страшен-силен, но пронырлив не в меру и всех изобидеть норовит: «он собою мал, а щетины у него аки лютыя рогатины, и он свидится с нами на стану — и теми острыми своими щетинами подкалывает наши бока и прокалывает нам ребра, и суется по рекам и по озерам, аки бешеная собака, путь свой потеряв»… Обрисовав в таком непривлекательном виде своего обидчика, Лещ обращается к собственной особе: «А мы, господа христиански!» — восклицает он: «Лукавством жить не умеем, а браниться и тягаться с лихими людьми не хотим, а хотим быть оборонены вами, праведными судьями!» Выслушали «судьи праведные» челобитную, — «Ты, Ерш, истицу Лещу отвечаешь ли?» — говорят. — «Отвечаю, господа, (держит слово Ерш) за себя и за товарищев своих в том, что Ростовское озеро было старина дедов наших, а ныне наше, и он, Лещ, жил у нас в суседстве на дне озера, а на свет не выхаживал. А я, господа, Ерш, Божиею милостию отца своего благословением и матерними молитвами, не смутщик, не вор, не тать и не разбойник, в приводе нигде не бывал, воровского у меня ничего не вынимывали; человек я добрый; живу я своею силою, а не чужою: знают меня на Москве и в иных великих городах князи и бояре, стольники и дворяна, жильцы московские, дьяки и подьячие и всяких чинов люди и покупают меня дорогою ценою и варят меня с перцем и с шавраном и ставят пред собою честно, и многие добрые люди кушают с похмелья и кушавши поздравляют.» Обелил себя проныра-обидчик чище снега, сослался в своем ответном слове на самых заслуживающих доверия свидетелей. Как не дать ему веры! Подумали судьи, опять — к челобитчику: «Ты, Лещ, чем его уличаешь?» — «Уличаю его (говорит) Божиею правдою да вами, праведными судьями!.» Требуют судьи свидетелей, которым было бы все ведомо про Ростовское озеро. Нашел свидетелей обиженный: рыбу-Сига («человек добрый, живет в немецкой области под Иваном-городом в реке Нарове») да рыбу Лодугу — из обитателей новгородского Волхова. Ерш отводит предлагаемых свидетелей: «Сиг и Лодуга — люди богатые, животами прижиточны, а Лещ такой же человек заводной…» На запрос судей праведных, что у него, Ерша, за вражда с такими людьми, — он утверждает, что «недружбы» у него с ними никакой не бывало, а что де так, на за что ни про что, задумали эти люди загубить его — «маломочнаго человека». Стал ссылаться тогда Лещ на нового свидетеля — на Сельдь-рыбу из Переславского озера; но и против Сельди поднял голос лещов обидчик, что де сродни («с племяни») она прежним свидетелям и всегда с Лещом ест и пьет вместе. Послали судьи «пристава Окуня» за переславской Сельдью, велели идти с ним в понятых Налиму («Мню»). Стал тот отговариваться, не хочет идти: «Господине Окуне!» — взмолился: «Аз не гожуся в понятых быть: брюхо у меня велико — ходить не смогу, а се глаза малы — далеко не вижу, а се губы толсты — перед добрыми людьми говорить не умею!» Пошли за понятых Головель да Езь (язь), доставили на суд Сельдь переславскую. И вот — показал новый свидетель, что Лещ — «человек добрый, христианин Божий», а Ерш — «злой человек, Щетинник»… Плохо и без того Ершу становилось, но вконец погубило его в глазах судей новое свидетельство его злонравия: заговорил сам Осетр, сидевший на судейском месте, — вспомнил он о своей собственной обиде. «…Когда я шел из Волги-реки к Ростовскому озеру и к рекам жировать», — сказал он, — «и он (Ерш) меня встретил на устье и нарече мя братом, а я лукавства его не ведал, а спрошать про него, злого человека, никого не лучилось, он меня вопроси: братец Осетр, где идеши? И аз ему поведал… И рече им Ерш: братец Осетр, когда аз шел Волгою-рекою, тогда аз был толще тебя и доле, бока мои терли у Волги-реки береги, очи мои были аки полная чаша, хвост же мой был аки большой судовой парус, а ныне, братец Осетр, видишь ты и сам каков я стал скуден, иду от Ростовскаго озера. Аз же, господа, слышав такое его прелестное слово, и не пошел в Ростовское озеро к рекам жировать: дружину свою и детей голодом морил, а сам от него вконец погинул…» Рассказал Осетр и про другое — горшее этого — лукавство Ерша Щетинника: зазвал его тот к мужику в невод за рыбой — покормиться. «И я на его, господа, прелестное слово положился», — продолжает Осетр, — «и в невод пошел, обратился в невод да увяз, а невод — что боярский двор: войти ворота широки, а выйти узки. А тот Ерш за невод выскочил в ячею, а сам мне насмехался: ужели ты, братец, в неводу рыбы наелся? А как меня поволокли вон из воды, и тот Ерш стал прощаться: братец, братец Осетр! Прости не поминай лихом! А как меня мужики на берегу стали бить дубинами по голове, и я нача стонать, и он, Ерш, рече ми: братец Осетр, терпи Христа ради!..» Судное дело кончилось. Порешил суд: «Леща с товарищи оправить, а Ерша обвинить». По обычаю — «выдали истцу Лещу того Ерша головою я велели казнить торговою казнию — бита кнутом и после кнута повесить в жаркие дни против солнца за его воровство и за ябедничество». Дьяком на суду был «Сом с большим усом», доводчиком — Карась список судного дела писал Вьюн, печатал Рак, а у печати сидел Снеток Преславской. «Где его (Ерша) застанут в своих вотчинах, тут его без суда казнить!» — выдали грамоту на Щетинника. Пожелал он произнести последнее слово подсудимого: «Господа судьи», — сказал, — «судили вы не по правде, судили по мзде. Леща с товарищи оправили, а меня обвинили!» И произошло тут нечто совершенно для судей неожиданное: плюнул Ерш им в глаза и скакнул в хворост (в кусты). «Только того Ерша и видели», — кончается весь сказ.