Читаем Наречия полностью

К тому времени как они поженились, в комиксах Адриана произошел некий сдвиг, как в земной коре. Теперь они были про молодого мужчину и его жену, и в них были приключения, хотя все приключения сводились к тому, какая это головная боль — младенцы. Мужчина и женщина грабили банки, пришельцы из космоса пытались испепелить их лазерами, женщина то и дело извлекала из сумочки всякую всячину, которая непременно спасала им жизнь, но никогда — никогда-никогда — им и в голову не приходило обзавестись младенцем, и в этом и заключался сладкий, с горчинкой, конец истории. Аллисон новые комиксы нравились куда меньше, чем те, что были про конец света, но уж таким курсом шел их корабль.

— Что это? — спросила она Адриана после одной ссоры, которая уже успела порядком подзабыться. И Аллисон что-то бросила в воздух. — Неужели тебе не нужен ребенок?

— Ребенок? — удивился Адриан и отшвырнул ручку, которой рисовал. — Может, когда-нибудь попозже, — добавил он, и вообще с какой стати она завела этот разговор, зачем ей понадобилось задавать такие вопросы, и вот теперь, когда песня закончилась, Аллисон спрашивает о чем-то бармена.

— Что-что? — удивляется бармен.

— «Гонконгский сапожник», — повторяет Аллисон.

— Ты уверена, что это тебе не повредит? — спрашивает Кит, стоящий, по всей видимости, позади нее.

— Это тебе, — отвечает Аллисон. — Я весь вечер пила клюквенный морс. Сон или явь? Сон или явь?

Кит усмехается и смотрит ей куда-то через плечо, после чего делает забавное движение рукой, словно что-то пишет в воздухе.

— Вряд ли, — говорит он. — Одно знаю точно: скоро настанет утро. Первым делом настанет именно оно. Я же буду смеяться своим собственным остротам до тех пор, пока бармен не принесет счет.

И правда, счет вскоре прибывает, и Кит подписывает его ручкой, которая оказалась в его руке.

— Порция хуммуса [1], — говорит он. — Черт, я уже позабыл, что мы с тобой заказывали хуммус. Не думаю, что в этом было что-то расистское.

— Я жуткий поклонник, — говорит бармен. — Причем и вашего мужа тоже, мадам. Кстати, примите мои поздравления. Учитывая, как много времени у него отнимает творчество, я думал, вы с ним никогда не решитесь. То есть я хочу сказать, ну кто бы мог подумать, что так получится?

— Нет ничего проще, — отвечает Аллисон в надежде, что она все еще говорит едва слышно и никто не узнает ее мыслей. — Мой муж кончил мне во влагалище.

— Кажется, тебе пора в постель, — говорит Кит. — Я провожу.

Как ни странно, он прав. Потому что сейчас исполняют песню, старую-старую песню, еще с тех времен, когда Кит был симпатичным парнем и учился в школе. Эта песня называется «Приди и возьми мое сердце», в исполнении группы под названием «Эль Клаб», которая записана на одноименной студии звукозаписи.

— Да-да, любовь моя, — произносит Кит, — да-да.

И Аллисон впервые задумывается про плод этой любви. Живот ее все такой же, даже после того как Хиллари положила на него руку, поэтому Аллисон легче думать о ребенке как обитающем в ее сумочке, плацента похожа на забившуюся в швы пыль, а пуповина пригодится, чтобы повесить себе на шею солнечные очки, если у вас есть такая привычка. Но сам младенец должен вести себя осторожно. Ему нельзя играть с огнестрельным оружием или смоченными в керосине тряпками или брать в руки флакончик с пеплом, который подарил ей Адриан. Это было давно, когда ему постоянно слали флакончики с пеплом, потому что он сочинял комиксы про вулканы. Потом книги о проблемах зачатия. Одним серым унылым утром они с Адрианом продали их назад в книжный магазин. Книги были сложены в коробку на заднем сиденье машины, которую они с ним купили вскладчину, шестьдесят на сорок, потому что в то время Адриан зарабатывал куда больше. И вот теперь Аллисон идет к себе в каюту, и когда видит, что Адриана там по-прежнему нет, ей становится муторно — дает о себе знать ее дурацкий, рассвирепевший живот.

— Кажется, меня сейчас вырвет, — говорит она Киту и, пошатываясь, проходит мимо иллюминатора в ванную, которая размером не больше стенного шкафа. Унитаз спроектирован норвежцами, у которых имеется своя теория на тот счет, как им пользоваться, но Аллисон на это наплевать, она наклоняется над унитазом, и ее тотчас выворачивает наизнанку.

— Ой… — произносит Кит.

Аллисон поворачивает норвежский кран, чтобы в унитаз стекла хотя бы струйка воды, и снимает забрызганную рвотой рубашку. Но где Адриан? Первый раз, когда ее вырвало, он держал ей волосы, как никто другой до него — нежными руками художника, привыкшего рисовать апокалипсис. На дворе было Рождество, и приступы тошноты напоминали что-то такое, похороненное в самом центре Земли. А теперь? Аллисон бросает сумочку к двери.

— С тобой все нормально? — спрашивает Кит.

— Меня всего лишь вырвало, — отвечает Аллисон. — Или ты не слышал? Все прекрасно. Ведь я замужем за одним из самых уважаемых художников комиксов Века Вулканов. Беда в другом — мне никогда не приходило в голову, что люди могут быть приветливы ко мне.

— Не вижу в этом ничего удивительного, — говорит Кит и несет ей стакан воды.