Читаем Найденыш полностью

– Лет пять назад, – начала маркиза, – когда моя матушка – вернее, та, кого я до недавних пор считала своей матушкой, – мучилась тяжким недугом, который затем и свел ее в могилу, меня однажды пригласили к ней в комнату. Матушка сидела, опершись на подушки, а подле кровати стояли мистер Холл, наш семейный капеллан, мисс Фоксли, моя гувернантка (ваша светлость возможно ее помнит) и Генри Перси, младший сын лорда Эллрингтона, чье поместье соседствует с Бейди-холлом. Мы с ним были примерно одних лет, и, сколько я себя помню, нас связывала детская дружба.

«Марианна, – сказала матушка, когда я к ней подошла, – ты ведь часто слышала от меня о покойной леди Перси?» Я ответила, что да, и она продолжила: «Леди Перси была моей самой дорогой подругой. Все ее желания теперь для меня священны, и одно из них я мечтала бы сегодня исполнить. На смертном одре, вскоре после вашего с Генри рождения, она выразила надежду, что в память о нашей дружбе вы со временем поженитесь. Скоро я умру, а Генри завтра отправляется в далекое плавание, из которого может не вернуться. Я желала бы перед смертью увидеть вас женихом и невестой, и если моя до сих пор послушная дочь хочет скрасить последние мгновения умирающей, то сейчас она вручит свою руку тому, кто, я уверена, со временем сделает ее счастливой».

Я не могла отказать в просьбе моей дорогой матушке, которую, я знала, скоро навек сокроет от меня могильная сень, и даже если бы не властное веление долга, не могла бы сыскать в душе убедительных причин для отказа: хотя я не ведала тогда, что такое любовь, Генри Перси, красивый и милый юноша, всегда был мне по сердцу. Мы перед лицом капеллана обменялись обетами, а также знаками, по которым после долгой разлуки сможем друг друга узнать. На следующий день Генри отбыл в плавание, а еще через несколько недель моя матушка отошла в лучший мир.

В следующие три года я ничего не слышала о Генри, пока однажды утром мисс Фоксли не прочла в газете и не показала мне коротенькую заметку. Там сообщалось, что «Русалка», корабль, на котором служил Генри, потерпел крушение в далеких неведомых краях, именуемых островами Южного моря[60], и вся команда, включая лейтенанта Перси, сына прославленного Александра Шельмы, погибла. Я оплакивала Генри, но не долго и не горестно. Разлука изгладила из памяти его образ и приглушила детскую привязанность, что я когда-то испытывала.

Через год я встретила маркиза, и новое, неведомое прежде чувство вспыхнуло в моем сердце. Нет нужды напоминать вашей светлости, что уже был назначен день свадьбы, когда я по необъяснимой – как вам тогда должно было показаться – прихоти объявила, что не выйду за вашего сына. Однако причина у меня была, и очень веская. За три дня до намеченного бракосочетания, когда мисс Фоксли шила мне подвенечное платье, ей пришло письмо от знакомого, служившего с Генри на одном корабле. Тот писал, что сообщение о гибели «Русалки» было ложным: и корабль, и команда благополучно продолжают плавание.

Надеюсь, милорд, теперь вы не станете винить меня за то, что я, наперекор велению сердца, прервала всякие отношения с вашим сыном. Никто не знает, какие муки я пережила, глядя, как он день за днем чахнет из-за меня, однако долг указывал путь, от которого я не смела отступить. Ваше мнение о моей взбалмошности, вероятно, еще более укрепилось, когда после нескольких месяцев упорного нежелания с ним видеться я внезапно сдалась на его мольбы. Тому тоже была причина, но я робею ее открыть: боюсь, вы сочтете меня излишне романтичной натурой.

Герцог ободрил ее несколькими ласковыми словами, и Марианна продолжила:

– Как-то ясным летним вечером я гуляла в дальней части поместья и зашла в маленький грот – мое излюбленное место уединения. Там я сидела, плача о том, что никогда не стану женой вашего сына, как вдруг заметила, что наступили сумерки. Не желая идти в темноте через парк, будя оленей и диких быков, я поспешно встала и направилась по лестной дорожке, рядом с которой был выстроен грот. Внезапно голос, тихий и скорбный, окликнул меня по имени. Я обернулась и увидела в арке того самого алькова, откуда только что вышла, смутные очертания мужской фигуры.

«Кто там?» – спросила я с легкой тревогой. Вместо ответа незнакомец шагнул ближе. Я вскрикнула. Он сделал мне знак молчать и глухим голосом, при одном воспоминании о котором меня бросает в дрожь, промолвил: «Погляди на меня, Марианна. Таким стал твой Генри».

Тут как раз луна выглянула из-за облака, и в ее свете, пробивающемся сквозь ветви, мне предстало лицо, и впрямь отдаленно схожее с лицом Генри, но столь искаженное, что сама бы я его не узнала. С мокрых волос и одежды текла вода, широко открытые глаза застыли, лишенные всякого выражения, щеки и нос раздулись и посинели.

От ужаса я ничего не могла ответить, и он продолжал: «Таким я лежу, Марианна, меж Коралловых островов Южного моря. Не слушай лжецов, не бойся, что я вернусь. Смерть и пучина сковали меня цепью. Будь счастлива и не вспоминай свою первую любовь».