Но стоило мне взглянуть на Виту, как я изменил свое мнение. Они придирчиво изучали друг друга, но, кажется, не столько с неприязнью, сколько с любопытством. Тенис помахивал брошенным на руку пиджаком и чувствовал себя непринужденно.

— Добрый день, — сказал я. — Где только не угораздит встретиться.

— Искусство принадлежит народу, — изрек Тенис.

Вита с Майей все еще продолжали мериться взглядами.

— Вита и Тенис. Будьте знакомы, — сказал я Майе. — А это Майя.

— Мы уже знакомы, — сказал Тенис. — По линии заводского радиоузла, — пояснил он. — Когда-то были дикторами.

Обмен рукопожатиями получился почти дружеским.

— По-моему, обстоятельства не совсем подходящи... — начал я.

— Папочка, чем ты недоволен? — Вита посмотрела на меня с наигранным удивлением. — Раньше ты не был таким щепетильным.

— Формальности не могут затмить сути дела, — сказал Тенис.

Я успел уже привыкнуть к его манере разговаривать, однако на сей раз она меня покоробила.

— Вот бы только на скорую руку вычислить, кем мы друг дружке доводимся, — сказала Вита Майе. — Должно быть, я довожусь вам падчерицей.

— Да, но я не буду вашей мачехой, — почему-то ответила Майя.

И, как бы продолжая все ту же тему, Вита спросила у меня:

— Ты был у мамы? Как она себя чувствует?

— Да вроде получше, — сказал я, смешавшись.

— Ну, передай ей привет. Хотя в четверг я сама обязательно к ней выберусь.

Где тут кончалась игра, где начиналась непосредственность? Неужели возможно ко всему относиться так легко? Известное дело, у каждого поколения свой взгляд на вещи. Никогда не чувствовал это так остро.

Обменявшись несколькими фразами о выставке, стали прощаться.

— Вы, пожалуйста, присмотрите за ним, — полушутя-полусерьезно наказывала Вита Майе. — Поглядите, на кого он стал похож — сорочка несвежая, брюки не утюжены.

Майя была несколько ошарашена. Ничего не ответила, только головой кивала.

Не сдержалась все-таки, уколола, паршивка, подумалось мне. И еще я подумала, что Вита, в общем-то, повторила слова Ливии, совсем недавно сказанные мне в больнице.

Неужели я так опустился в последнее время?

ГЛАВА ПЯТНАДЦАТАЯ

«Высокий суд» собрался в следующий четверг в так называемом кабинете для совещаний в присутствии всего заводского руководства.

В ожидании заседания я больше чем когда бы то ни было ощутил, что у моих нервных колес поистерлось резиновое покрытие — тормозить было трудно, а на каком-нибудь лихом повороте не мудрено и вылететь в канаву. Должно быть, эта история задела меня куда основательней, чем самому себе хотелось признаться. Мысли об этом заседании окружили меня наподобие вала, за который уже ничто не проникало. По ночам донимала бессонница, утром я просыпался хмурый и злой. Хотя не сомневался, что поступал всегда так, как подсказывала совесть, меня все же преследовал какой-то смутный страх. Разумеется, и в самых худших обстоятельствах у меня оставались надежные пути для отступления. Но от одной только мысли о возможности отступления в груди начинало что-то покалывать. Двадцать лет проработать на заводе и уйти преподавать в институт? Если бы работа так не привлекала меня, я давно бы ушел по собственной воле, — сколько раз представлялась возможность. А теперь это было бы так похоже на предпенсионные уловки и ухищрения. В моем возрасте перекинуться на теорию означало лишь растерять то, что достигнуто в практике. Ни там, ни здесь. Хлебопашцу нужна земля, кузнецу — наковальня, барабанщику — его барабан, а мне нужен мой «Электрон». И этого незачем стыдиться. Конечно, можно перейти и на другой завод. Но инженер не солист оперы, гастроли для инженера не лучший вид работы.

Такого рода мысли здорово мешали работе. То на меня находили приступы злости, то я впадал в брюзгливую апатию. Еще год или два назад я бы, возможно, все это воспринял иначе. Но сейчас неопределенность положения чувствительно отозвалась на мне. Неопределенностей этих набралось предостаточно — Ливия по-прежнему в больнице, расписаться с Майей до рождения ребенка не было ни малейшей надежды, вопрос с квартирой, как и раньше, висел в воздухе.

Иногда я просто отказывался верить, что человек, поступки которого намеревались разбирать, действительно я и есть, Альфред Турлав. После тех почестей, которыми осыпали меня, после того неоспоримого вклада, который я внес, после успеха и славы, которые еще недавно окружали мое имя. Неужели все потеряло значение? Неужели кто-то может усомниться в необходимости моей работы, целесообразности моих действий? Как бы то ни было, в настоящий момент я ничего не мог изменить. Оставалось понадеяться на фатальное «будь что будет» и, как больному, лечь на операционный стол, доверив свою судьбу другим.

За несколько дней до заседания, направляясь через двор в кафе, я увидел, как со стенда снимают мою фотографию. Не знаю, для чего это понадобилось. Может, снимали и другие фотографии, может, надумали покрасить, отремонтировать витрину. Не знаю, но прежде подобные мелочи меня не трогали. А сейчас померещилось что-то неладное. Один-единственный миг — и тебя нет. Остались только дырочки от кнопок.