Читаем Нагота полностью

Она молча глядела на меня. Неужели не помнит? Или не хотела вспомнить? В конце концов, какая разница. Она укрывалась незнанием, как улитка створками раковины. Пытаться раздвинуть створки сейчас было бы жестокостью.

— У тебя ничего не болит?

— Нет, — ответила она, — ничего.

— Какие у тебя красивые цветы. Кто их тебе принес?

— Вита, — сказала она. — Мне надо домой. Пока ребенок не родился.

О ком она говорила — о Вите?

В дверях показалась сестра.

— Доктор вас ждет у себя в кабинете, — сказала она.

Я простился с Ливией. Вилберг шел мне навстречу по коридору. Мы с ним были примерно одного роста, но в своем свободном белом халате, с белым колпаком на голове он казался Голиафом. Закатанные рукава обнажали мускулистые волосатые руки. Признанный специалист по хирургии головного мозга, однако в облике его была угловатость ремесленника. При виде похожих на затычки пальцев я мог легко его представить себе с зубилом, коловоротом, пилой, топором. Но то, что эти лапищи залезают туда, где начинается точнейшая механика мозгового аппарата, копаются в жизненно важных центрах серой массы, где ум от безумия отделяет всего сотая доля миллиметра, — это как-то не укладывалось в сознании.

— Посидим в саду? — предложил Вилберг.

Вокруг больничных корпусов шелестели вековые деревья. Вдоль дорожек цвела сирень. Но в общем-то я видел только больных. Несмотря на поздний час, они гуляли по саду или сидели на крашеных скамейках. В бинтах и в гипсе, на костылях и с палками, забранные в какие-то рамы, дополненные причудливыми конструкциями.

— Как видите, на недостаток пациентов жаловаться не приходится, — сказал Вилберг. — А спрашивается — почему? Взять хотя бы ежедневные перемещения человека по земле. За последние сто лет скорость передвижения возросла примерно в двадцать раз, в то время как крепость костей осталась прежней. Ситуация почти аварийная.

— Вы полагаете, малоподвижный человек был менее уязвим? В те времена свое брала чума и другие поветрия.

— Чума всегда почиталась несчастьем, автомобиль же для многих сегодня синоним счастья. Теневые стороны цивилизации мы только-только начинаем открывать.

Солнце садилось, и сад обретал какую-то багряно-призрачную окраску. Со стороны заката надвигалось скопище черных туч. За забором, содрогая землю, прогромыхал по рельсам товарный состав. Я с нетерпением ждал, что Вилберг скажет о Ливии. Неспокойно было на душе. Плохой признак, раз не приступает сразу к делу.

— Не хочу вас задерживать, — сказал я, — в любую минуту вас могут позвать.

— Кажется, наступает небольшая передышка, — сказал он. — С производственными травмами покончено, бытовые начнутся чуть позже.

Вилберг сграбастал своей ручищей несколько гроздей сирени, притянул их к самому носу. При этом не спускал с меня глаз. Похоже, его мысли были далеки от сирени. И вдруг безо всяких вступлений сказал:

— Случай с вашей женой нелегкий. Понимаю, вам кажется, что улучшения нет. Однако и ухудшения не заметно.

— Вы считаете, выздоровление протекает нормально?

— Последствия кровоизлияния трудно предсказуемы. Помимо физических последствий травм могут быть еще и психические. Считаю, хирургическое вмешательство, по крайней мере на данном этапе, излишним.

— Скажите, а такой паралич может пройти сам по себе?

— У вашей жены не паралич. Всего-навсего нарушение двигательных функций. Левосторонний парез.

— И все же, — сказал я, — сколько времени, хотя бы приблизительно, потребуется для излечения?

Вилберг отпустил ветку сирени, надвинул ниже на лоб свой белый колпак. Я это воспринял как намек, что пора закругляться.

— У нас обычно лежат подолгу, — сказал он. — Запаситесь терпением. — И, скользнув по мне лукавым взглядом, добавил: — Между прочим, женщины, обеспокоенные домашними делами, поправляются медленней.

— Спасибо, — сказал я.

Он пожал мне руку.

Быстро темнело, черное облако уже висело над садом. Хлынул ливень, забурлила вода. Больничная братия, размахивая костылями и палками, спешила укрыться кто куда. Перед Вилбергом ковылял мальчонка с загипсованной ногой, хирург подхватил его на руки и побежал вместе с ним.

Я сел в машину, включил зажигание. А перед глазами все еще маячило почти призрачное видение: переполох в багряных сумерках больничного сада.

Первый ливень схлынул, но дождь не перестал. Прелестного вечера как не бывало, небо почернело, словно потолок после пожара, все стало мокрым, тесным, неуютным, темным и тягостным; с померкших небес, с обугленных стволов, с мокрых веток в грязь шлепались черные капли дождя.

Я тоже промок, увлажнился пластмассовый руль, отсырела обивка сиденья, под рубашкой елозил ветер, — будто кто-то водил по спине холодным лезвием.