— Да вы нам не помешаете, что за глупости. Грибная круча — красивейшее место на Гауе. И там отличное купанье, вода, как стеклышко, прозрачная, и дно песчаное. А рядом омут, Джульетта ныряет метров на десять. Ну скажи, Джульетта, разве я не права?

— Я молчу...

— Она просто стесняется. Место дивное. Я вам открою секрет, прошлым летом Джульетта из того омута вытащила чемпиона по плаванию нашего комбината.

— И вам кажется, она при случае и меня могла бы вытащить?

— Запросто, — рассмеялась Бирута. — Для нее это пара пустяков...

Джульетта изменилась в лице.

— Бирута, знай меру!

— А что, разве я неправа?

— Ну, и как поживает чемпион?

— В армию забрили. Пишет, хорошо. Полезайте в лодку, чего тут раздумывать.

— А вы, Джульетта, как думаете?

— Мне абсолютно все равно. Если для Бируты важно...

— Еще бы! Может, товарищ поэт о нашей Грибной круче поэму сочинит.

— Сочинит... Как бы не так. Святая простота.

Цауне демонстративно отвернулась и опять принялась дергать шнур. На этот раз, может, от избытка злости, рывок был удачен, мотор взревел, встрепенулся, пыхнуло синим дымом.

— Поехали! — воскликнула Бирута, хватая его за руку.

Раздумывать было некогда. Он прыгнул в лодку. Алюминиевое корыто угрожающе накренилось,

Цауне на него не обращала внимания, Бирута глядела плутовато, как дитя, которому его проделки благополучно сошли с рук. Мотор прибавил обороты. Нос лодки выступал из воды, из-под него сверкающими крыльями расходились две косые волны.

— А далеко это? — крикнул он,

— Что вы сказали?

— Круча ваша да-ле-ко?

— Н-е-т. Нет, близко!

— Вы там часто бываете?

— Д-а-а. Часто.

— И все вдвоем?

— Простите, не слышу.

— Камита с Марикой тоже ездят?

— Когда как.

Трудно было такой крик назвать разговором, пришлось замолчать.

Левый берег понемногу обретал крутизну, иногда совсем отвесно нависал обрывами, в воде отражались деревья с оголенными корнями. На мелководье в прозрачной воде янтарно светилось волнистое песчаное дно, перемежаясь с сумрачной зеленью омутов.

Красноватая скала издали была похожа на профиль индейца. Три одинокие ели на ее макушке, густо поросшей кустарником, могли сойти за орлиные перья, воткнутые в шевелюру краснокожего. К подножию скалы подступала тихая заводь с ровным песчаным пляжем, который прямо от берега на глазах срывался в бездонную глубину.

Лодка ткнулась носом в песок, мотор поперхнулся, затих.

— Смотрите, как тут хорошо! — воскликнула Бирута.

— Да, поставить бы здесь палатку и пожить в свое удовольствие. Еще бы удочки захватить.

— Боюсь, что здесь вы ничего не поймаете, — проворчала Цауне, не поднимая глаз. — Зачем попусту время тратить.

— Откуда вы знаете?

— Значит, знаю. Есть опыт. Уж поверьте на слово. Не вы первый здесь закидываете удочки.

Бирута покраснела до корней волос.

— Джульетта, прошу тебя. Ты заблуждаешься. Ничего ты не понимаешь...

— Скажите, как трогательно! Что-то в последнее время в Рандаву повадились наезжать любители рыбку половить. Думают, здесь у нас без наживки, на голый крючок клюет.

Ого! Удар ниже пояса. Осадить бы ее, поставить на место, сказать ей что-нибудь такое, чтобы всю передернуло. Но, как обычно, экспромтом ничего на ум не пришло.

— На голый крючок берут только акулы.

— Поговорим о чем-нибудь другом! Ну, пожалуйста! — Бирута всеми силами старалась унять их.

Вид у нее до того был несчастный, даже жалко ее стало. Но не в ней сейчас дело. Сейчас Бирута играла вторую скрипку. На первый план неожиданно выдвигалась одержимая откровенностью Цауне. Негодование и злость ее были столь же необъяснимы, сколь многообещающи.

— Говорить о чем угодно можно, да что толку, В конце концов, всему есть предел.

— Простите, о каких пределах идет речь?

— Нахальством в наше время никого не удивишь.

— А вчера вы, ей-богу, не казались такой грозной.

— То было вчера.

— Что же изменилось сегодня?

— Сами догадайтесь. А теперь нам надо переодеться. Вылезайте из лодки.

— Через две минуты будем готовы, — прибавила Бирута. — И, пожалуйста, не сердитесь.

— Пускай себе сердится на здоровье, — бросила Цауне.

Он выпрыгнул на берег. Вокруг скалы шла крутая тропинка, по ней как будто можно было с тыльной стороны подняться на вершину к трем елям.

Они что-то знают. Это точно. Нельзя жить в одной комнате и не знать. «У нас тут все знают всё», — сказала Бирута.

Если отбросить Марику, остаются Цауне, Бирута и Камита.

А что, если письма писала Бирута?

Подвесной мотор взревел с новой силой. Что такое? С недобрым предчувствием сбежал он обратно вниз по тропинке. Лодка была уже на середине реки.

— Хотите знать, что изменилось? — кричала Цауне, приложив к губам ладони, — Спросите вечером у Камиты! Она расскажет!

Вот чертовка. На сей раз ее взяла. Ну, хорошо.

— Спасибо! — прокричал он в ответ. — Привет родным и близким!

По крайней мере, Цауне отпадала. Уж Цауне — ни в коем случае.

7

С просеки на шоссе, громыхая, выехала подвода. Лоснившийся, раскормленный конь шутя тянул воз срубленных под корень молодых березок. Возница был плечистый мужик в белой рубахе, низко сдвинутой на лоб соломенной шляпе, из прорех которой торчали клочья седых волос.

— Добрый день, хозяин!