Читаем Наезд полностью

Родительская квартира почти не изменилась. Все те же атрибуты советской роскоши. Югославские стенки и мягкая мебель, огромный холодильник Bosh и стереомагнитофон Sharp, напоминающий космический аппарат из trash-movie об инопланетянах. Приметы нового времени, конечно, тоже присутствуют. Домашний кинотеатр Thomson Scenium. Монитор СТХ, на компьютерном столике, рядом с принтером HP Deskjet 5550 и сканером Canon. Ключи от отцовского Nissan Maxima QX. И мой подарок на стене в прихожей – одна из черно-белых фотографий Эрве Льюиса. Отец только приехал с работы. После многих лет запрограммированно-безоблачного продвижения по дипломатической лестнице он с трудом привыкал к новым условиям работы. Оставаться на государственной службе больше не было резону. Ценности сменились, зарплаты стало не хватать, большинство из привилегий было отменено. Даже дипломатический санаторий в Пицунде был разгромлен абхазскими боевиками. Отец тяжело переживал трудные времена. Я думаю, в этом был виноват и начавшийся переход к андропаузе. Папа потерял прежний интерес к работе, стал часто выпивать. В его окружении часто появлялись сомнительные личности, коршунами кружившие над советским дипломатом. Этим непромытым прилипалам казалось, что отцовские связи помогут сделать удачный бизнес. В какой-то момент мне подумалось, что время упущено, отец вряд ли поднимется. Однако советская закалка взяла свое, он справился и не опустился. Наконец, все более или менее образовалось, и папа занял пост директора по внешним связям крупного полугосударственного концерна.

Родители и младшая сестра ужинали на кухне.

– Будешь чай пить? – мама, интеллигентная нервная дама, сохранившая красоту лица и стройность фигуры, напряженно разглядывала меня, своего непутевого сына. – Плохо выглядишь, ты все время плохо выглядишь.

Знала бы мама, как я выгляжу без загара. Слава богу, в наше время можно не спать сутками и не казаться бледным, посещая «Сан Сити».

– И почему у тебя постоянный насморк? Опять за прежнее, это все кончится ужасно…

– Я просто простудился.

– Простудился? Я думаю, дело в другом. Тот образ жизни, что ты ведешь…

Чай очень горячий. Я положил дольку лимона и сахар, сделал бутерброд с сыром.

– Постоянные тусовки, друзья, пустые и порочные. Ты на работу ходишь?

– Конечно. Вот только из офиса.

– Ну, как там у вас дела? – отец даже отложил в сторону «Власть». Это могло означать только одно – высший интерес к моей персоне. Я мгновение помедлил с ответом, размышляя на тему, интересно ли ему все это на самом деле.

– Нормально.

– Ты мог бы рассказать подробнее.

– Нормально.

Папа обескураженно покачал головой и вновь погрузился в чтение.

– Слова не вытянешь, – пробормотал он.

Чуть позже сестра вышла со мной покурить на лестничную клетку.

– Поговорил бы с родителями, они же волнуются, переживают за тебя.

– Настроение ни к черту.

– С очередной любовью расстался?

Ненавижу этот ее насмешливый тон.

– Просто не могли больше быть вместе.

– Ничего, – Аня смотрела так снисходительно-взросло, что я поежился, – они все одинаковые. Новую найдешь.

– Они, конечно, все разные, – сигарета кончилась слишком быстро, и я сразу прикурил другую, – но все это не то, что мне нужно.

– А сам-то ты знаешь, что тебе нужно?

– Наверное, нет. Но я порой чувствую, – продолжать разговор на эту тему не было желания. Разве объяснишь людям, что, несмотря на возраст, количество связей в твоем жизненном багаже, общее недоверие к жизни, я всегда был и остаюсь романтиком, пусть циничным, но романтиком. – А как у тебя с мужем? Вы развелись или сошлись?

– Мы и не думали расходиться.

– Но живете-то вы порознь.

– С его родителями жить невозможно. Такое впечатление, что они не видят происходящего вокруг. Знаешь, люди, которые считают, что правы только они. А свою правду эти старые придурки вычитали в маразматических книгах. Ничего настоящего. Сплошное кривлянье и показуха, а на деле…

– На деле? – про взаимоотношения «родители-молодые» слушать было неинтересно, но зато это не касалось меня.

Аня, наоборот оказалась воодушевлена моим вниманием. Я даже внутренне порадовался, что хоть это смог дать ей.

– Обыкновенные мещане. Сидят на своем добре и глядят, как бы кто у них ничего не стянул. И сына своего великовозрастного таким же добром, вещью им принадлежащей считают.

– А ты не мещанка?

Аня не ответила. Конечно, она не мещанка. Она молодая и уверенная. Ходит в фитнесс-клуб, водит машину, знает два языка. Это снаружи. Если копнуть глубже, туда, куда ни один рентген не доберется, вы увидите маленькую девочку, бережно прижимающую к груди ворох комплексов. И главный из них – как раз осознание собственного мещанства. Осознание того, что уже сейчас, в двадцать четыре, она просто обычная, среднестатистическая женщина, постепенно превращающаяся в обыкновенную среднестатистическую же тетку. Но это слишком глубоко, слишком выстрадано, чтобы признаться кому-то, даже самой себе. Аня молчала.

Я великодушно отступил:

– Петя ведь купил квартиру?