Читаем Надежда полностью

Я загрустила и перебралась на лавочку, что стояла напротив почты. Сквозь стеклянные двери вижу, как к окошку «до востребования» подходят люди, получают письма и тут же их читают. Подбежали две девочки-школьницы. Взяли письмо и отчего-то долго хохотали. Потом мое внимание привлек очень полный мужчина. При ходьбе его грузное тело тряслось и колыхалось как холодец. Он шел медленно, тревожно озираясь по сторонам. Тяжело поднялся по ступенькам. Получив письмо, дрожащими руками разорвал конверт. Что с ним произошло! Серое лицо засветилось, порозовело, он не мог сдержать улыбки. Толстяк рухнул на мою лавочку. Она жалобно заскрипела. Выпучив глаза, он жадно читал. Потом прижал письмо к груди и зашептал: «Она меня любит, любит!» Наконец, он спрятал письмо в карман и едва не танцующей походкой ушел.

Его место заняли две женщины. Я слышу их разговор:

— Мать умерла, отец погиб, мачеха своего ребенка увезла, а этот не нужен — отказалась. Хотела оформить опекунство. Вдруг он спрашивает: «Я ничей?» Тут я поняла, что не смогу иначе. Усыновила. Конечно, привилегии потеряла, его право на ту квартиру, но не жалею. Мы счастливы с ним.

Подбежал мальчик в голубой матроске, прижался к ее плечу и спросил:

— Мама! Ты уже отдохнула? Не опоздаем в цирк?

— Не опоздаем.

Женщина погладила сынишку по светлым волосам и подняла тяжелые сумки.

Теперь на скамейке два молодых веселых дяди. Из карманов торчат бутылки с водкой. Тут другой разговор:

— ...И дети есть?

— Наверно.

— Хоть сколько их, знаешь?

— Разве упомнишь, сколько желторотых по свету разбросал.

Я ошалела: «Не может такого быть! Или не поняла?»

— Дядя, а кто — желторотые? Птички? — спросила я с надеждой.

— Дети, дети, глупышка, — засмеялся дядя в полосатой майке, что выглядывала из-под не застегнутого ворота рубашки.

— Тебя застрелить надо! Я вот в детдоме из-за войны, а твои дети страдают, потому что ты калека, — зло изрекла я.

— Почему калека? Здоров как бык, — сказал мужчина и с удовольствием расправил плечи.

— Бабушка Мавра говорила: «Ума нет, — считай калека». Умный не бросит своих детей!

— А ну, брысь отсюда! Я мужчина!

— Мужчина должен защищать детей, — насупилась я.

— Маленький взрослому — не указ, на всю жизнь запомни! — пригрозил мне хвастливый дядька.

— Ты хуже немца. Они чужых детей мучили, а ты — своих, — набычившись, упиралась я.

— Заткнись, дрянь! Прибью!

— Не убьешь. За это в тюрьму посадят, а там, в камере тебя убьют те, у кого дети на воле.

— Гляди, нахваталась! Откуда такие познания?

— На этой же лавочке слышала, как парень девушку любил, а она его — нет. Тогда он ее в лесу поймал. А она позора не испугалась и в больницу побежала. Пятнадцать лет ему дали. Только не вернулся он. Вот.

— Видно, часто на лавочке сидишь? — удивленно вскинул брови мужчина.

— Сижу. Когда хорошая погода. А с тобой не хочу больше разговаривать. Я люблю нормальных людей слушать.

— Не «тыкай» мне!

— Учительница сказала, что «вы» надо говорить тому, кого уважаешь, а ты противный. Ты дядя-кукушка.

— Вот такого сволоченка вырастишь, а он потом будет указывать, как жить!

— Так ничего не понял? Глупый, значит?

— Откуда взялась такая разговорчивая, гнида? — спросил второй, до сих пор молчавший.

— Из детдома.

— Сколько тебе лет?

— Девять будет.

— Ты невоспитанная девочка, со взрослыми нельзя так разговаривать.

— А кто его детей будет делать воспитанными? — огрызнулась я.

— Заткнись! Я своему давно бы врезал! — опять завелся первый.

— За что?

— Чтобы знал, как с отцом разговаривать!

— Как ты с ним, так и он с тобой будет. Лучше бы ему конфет купил. А ты — водку себе. Может, и твой сын таким же противным будет.

— Вместе пить будем. Третьего не придется искать, — расхохотался неприятный собеседник.

Мне стало гадко. Я соскочила с лавочки и побежала в другой конец сквера.

ЧЕМ ЖИВУТ ЛЮДИ?

В этот раз рядом со мной на лавочку присели две женщины: одна совсем молодая, другая постарше.

— ...Развод, только развод! Сил больше нет. Отрезать раз и навсегда!

— А дети? Безотцовщина?..

Я прислушалась.

— ...А ведь какая любовь была! Вся деревня завидовала.

— Знаешь, для меня было безмерным счастьем видеть его, просто прикасаться к нему. Утром за завтраком улыбнется, — я счастлива до вечера. Нежность великая к нему была. Ведь как трудно одной с четырьмя маленькими, да еще хозяйство, огород. Но все не в тягость было, когда любил. Пять лет в раю. И одним днем все пропало, будто и не было! Не живу, существую. Как машина: включили, и работаю. Три года в таком состоянии. Раздражение растет. Теперь все мне не так, во всем вижу плохое. Я молчу, сдерживаюсь, чтобы мое настроение не сказывалось на детях. Терплю. Но вижу: надо кончать! Иначе с ума сойду.

— А ты ему тоже измени.

— Не могу, нутро не позволяет. Тогда презирать себя стану.

— Ну, хоть влюбись в кого-нибудь.

— Не получается, пустая какая-то стала, бесчувственная.

— Но тебе и тридцати нет. Что ты хоронишь себя?

— Живу только ради детей. Жаль их. А то давно бы...

— Не дури! Пробуй смотреть на жизнь иначе. Купи себе что-нибудь красивое.

Мне помогает.