Читаем Начинается ночь полностью

Поцелуй длился недолго. Он был довольно страстным, но не вполне — по крайней мере, не только — сексуальным. Могут ли двое целующихся мужчин быть просто друзьями? Во всяком случае, для Питера так оно и было. Ни он, ни Миззи не пустили в ход язык. Они просто поцеловались, пусть дольше, чем принято, но тем не менее. Миззино дыхание было приятно сладковатым, а Питер не настолько потерял голову, чтобы забыть, что у него не слишком свежее дыхание человека средних лет.

Они отняли губы одновременно — не было такого, чтобы кто-то отстранился первым — и улыбнулись друг другу, просто улыбнулись.

У Питера не возникло ощущения, что произошло что-то неправильное или тем более греховное, хотя было бы трудно убедить случайного свидетеля (быстрая проверка — нет, вроде бы их никто не видел), что этот поцелуй не был сладострастным. Питер переполнен ликованием, опьянен и не испытывает стыда.

После поцелуя он обхватывает Миззину голову, прижимаясь лбом к его лбу, как будто они занимались какими-то невинными борцовскими упражнениями. Потом они поворачиваются и шлепают по воде обратно к берегу.

А затем босиком начинают подниматься вверх по склону. Первым молчание нарушает Миззи. Питеру в кои веки не хочется ничего говорить.

— Итак, Питер Харрис, — говорит Миззи, — наверное, я у тебя первый?

— Хм… Да. А я у тебя, конечно, не первый?

— Я целовался еще с тремя, стало быть, ты четвертый.

Миззи останавливается, Питер делает два шага, замечает, что Миззи остановился, возвращается. Миззи смотрит на него из глубины своих влажных глаз.

— Я с самого детства чувствовал по отношению к тебе что-то особенное, — говорит он.

Не надо, Миззи.

— Нет, — говорит Питер.

— С самого первого дня, как ты появился в доме. Помнишь, как ты посадил меня на колени и читал мне про Бабара? Ты думаешь, для меня это ничего не значило?

— Помилуй, тебе же было всего четыре.

— А я уже тогда почувствовал какую-то особенную теплоту, которую не мог объяснить.

— Значит, ты гей?

Миззи вздыхает:

— Наверное, когда я оказываюсь рядом с тобой, то да.

— Перестань.

— Это слишком, да?

— Честно говоря, да.

— Я просто должен был тебе это сказать, — говорит Миззи, — а теперь… не знаю, можно никогда больше к этому не возвращаться, если ты не хочешь.

Питер молчит. Давай, говори-говори, пусть мне и приходится изображать сдержанность.

— Когда я был с другими мужчинами, я думал о тебе, — сообщает Миззи.

— Это, наверное, что-то вроде чувства к отцу, — отзывается Питер, хотя ему неприятно это говорить.

— То есть, по-твоему, это ничего не значит?

— Это значит… не знаю. Это значит то, что это значит.

— Я никогда больше тебя не поцелую, если ты этого не хочешь.

А чего я хочу? Господи, если бы я знал.

— Мы не должны говорить об этом, — отвечает Питер, — наверное, я — единственный человек в мире, с кем у тебя ничего не может быть… Со мной, ну и с твоим отцом.

Может быть, это и привлекает Миззи? Да и, вообще, является ли желание, в котором он сознался, вполне обращенным на него?

Миззи кивает. При этом непонятно, соглашается он или нет.

Какой мужчина стал бы добиваться мужа своей сестры?

Отчаявшийся.

Какой мужчина позволил бы этому зайти так далеко? Кто бы так долго длил поцелуй, как Питер? Отчаявшийся.

Они с Миззи продолжают молча двигаться к дому.

Кэрол встречает их с таким нервическим пылом, что у Питера мелькает мысль, что она все видела. Нет. Это просто ее манера. Так же радостно-возбужденно она приветствует всех и всегда.

— По-моему, это именно то, что надо, — говорит она.

— Замечательно, — отвечает Питер и добавляет: — Вы помните, что пока она у вас во временном пользовании. Ради Ченов. Грофф хотел бы приехать и посмотреть ее in situ.

Кэрол слушает, то и дело моргая и кивая. Она не новичок, она знает, что иногда коллекционеру приходится держать экзамен.

— Надеюсь, я не провалюсь.

— Я это практически гарантирую.

Она оборачивается, чтобы взглянуть на вазу.

— Она такая прекрасная и вместе с тем такая мерзкая, — говорит она.

Миззи снова углубился в сад, как ребенок, чувствующий себя вправе не участвовать во взрослых разговорах. Он срывает веточку лаванды, подносит ее к носу.

Кэрол настаивает на том, чтобы Гас отвез их в город, и Питер, слегка поломавшись для виду, соглашается. Он, Питер Робкий, рад, что не нужно будет возвращаться с Миззи на поезде. О чем бы они говорили?

Молчание, естественное в присутствии Гаса, в поезде было бы невыносимым. Так что спасибо вам, Кэрол и Гас.

И вот они с Миззи сидят рядышком на заднем сиденье "БМВ", плывущем по спокойному I-95 среди других машин, в которых сидят другие люди, по всей вероятности, никогда не целовавшиеся с братьями своих жен. Что испытывает к ним Питер: зависть или жалость?

И то, и другое, на самом деле.