Читаем Наброски углем полностью

Наброски углем

Я вижу, как прекрасные читательницы уже проливают слезы над моим героем, и, пока они не лишились чувств, спешу прибавить, что он, однако, не умер от этой раны, Ему суждено было еще долго жить. Впрочем, если бы он умер, мне пришлось бы сломать перо и на том кончить свой рассказ, но так как он жив, я продолжаю.

Итак, рана его воспалилась, но сверх ожидания это пошло на пользу нашему канцлеру из Бараньей Головы. Воспаление оттянуло кровь от головы, мысли его прояснились: он сразу понял, что до сих пор делал одни только глупости. Во-первых, наш канцлер решил во что бы то ни стало овладеть Репихой, и нечего удивляться этому: другой такой красавицы не сыскать было во всем Ословицком уезде, но для этого ему нужно было избавиться от Репы. Если бы Репу взяли в солдаты, канцлер мог бы себе, наконец, сказать: "Гуляй, душа, наша взяла!" Но не так-то легко было подсунуть Репу вместо сына войта. Правда, писарь - это сила, и Золзикевич был такой силой среди писарей, однако, к несчастью, в рекрутском наборе он не является высшей инстанцией. Приходилось еще иметь дело с земской стражей, с воинской комиссией, с начальником уезда, начальником земской стражи - одним словом, -с лицами, нисколько не заинтересованными в том, чтобы вместо Бурака подарить государству и армии Репу. "Внести его в списки? Ну, а дальше?" - ломал себе голову мой симпатичный герой. Ведь вместе со списками надо представить и метрики, да и Репе рот не заткнешь. Кончится тем, что ему же дадут по носу, да еще, пожалуй, прогонят с должности.

Самые великие люди под влиянием страсти делают глупости, но в том и заключается их величие, что они вовремя умеют их осознать. Золзикевич понял, что, обещав Бураку внести Репу в списки, он сделал первую глупость; совершив нападение на его жену, - сделал вторую; а напугав их обоих рекрутчиной, третью. О, возвышенная минута, когда истинно великий муж говорит себе: "Я осел!", ты наступила и для Бараньей Головы, слетев, словно на крыльях, из краев, где выспренное вытекает из возвышенного, ибо Золзикевич явственно сказал себе: "Я осел!"

Но мог ли он бросить этот план теперь, когда, обагрив кровью своей собственной... (в пылу он сказал: собственной груди), мог ли он бросить этот план, когда ради него пожертвовал совсем новой парой суконных штанов (за которые еще не заплатил Срулю) и парой нанковых, которые надевал не более двух раз?

Нет, никогда! Напротив, теперь, когда к его видам на Репиху присоединилась еще жажда мести ей, ее мужу и Кручеку, Золзикевич поклялся, что будет последним болваном, если не упечет Репу.

Итак, он думал, как бы это сделать, в первый день, меняя компрессы; думал на другой день, меняя компрессы; думал и на третий, меняя компрессы, и знаете, что придумал? Да ничего не придумал!

На четвертый день ему привезли из ословицкой аптеки пластырь. Золзикевич приложил его, и - о, чудо! - почти в то же мгновение он воскликнул: "Нашел!" И действительно, он кое-что нашел.

Глава IV,

которую можно было бы назвать "Зверь в сетях"

Дней пять или шесть спустя в корчме Бараньей Головы сидели войт Бурак, гласный Гомула и Репа.

- Будет вам спорить из-за пустяков, - поднимая стакан, сказал войт.

- А я говорю, что француз не дастся пруссаку, - крикнул Гомула, стукнув кулаком по столу.

- А пруссак, черт его побери, тоже хитер! - возразил Репа.

- Ну и что же, что хитер? Французу турок поможет, а турок всех сильней.

- Много ты знаешь! Сильнее всех Гарубанда (Гарибальди).

- Ну, уж ты скажешь. Где это ты выкопал своего Гарубанду?

- Ничего я не выкапывал. А люди говорили, что плавал он по Висле и кораблей у него видимо-невидимo; а войска - страшная сила. Только вот с непривычки пиво ему в Варшаве не понравилось, дома-то у него получше, оттого он и воротился.

- И все-то ты брешешь. Уж известно, что всякий шваб - это еврей.

- Так Гарубанда-то не шваб.

- А кто ж он, по-твоему?

- Кто? Царь он - вот кто!

- Умен ты очень!

- Ну, и ты не умнее!

- А раз такой умный, скажи-ка мне, как звали нашего прародителя?

- Как? Известно, Адам.

- Да это крестное имя, ты скажи, как его прозвание.

- А я почему знаю.

- Вот видишь. А я знаю: Прозвание ему было "Искупила".

- Да ты белены объелся!