Тикают кухонные часы. Лео сжимает костяшки пальцев до хруста. Я сижу в ошеломлении. Не знаю, чего я ждала, но не таких подробностей их личной жизни. Ведь он видит меня второй раз в жизни.

Я чешу бровь.

– Иногда взрослые совершают поступки, которые кажутся странными на первый взгляд. Но это не означает…

Лео поднимает голову.

– Это только одна из историй. Я мог бы рассказать и другие. Похуже этой.

– Связанные с твоей мамой?

– Да, с ней.

Мне вспоминается увиденное пару дней назад. Вероника с ножницами в руках. Безумная ярость, с которой она набрасывается на цветы. Другие истории? Похуже? Я подавляю любопытство и смотрю на соседа. Не странно ли мальчику его лет так легко открываться незнакомцам? Почему он доверился мне? Я качаю головой, прогоняю вопросы. Причина не важна. Лео молод и неосторожен, это моя ответственность как взрослого не пользоваться его наивностью.

Я меняю тему разговора, и вскоре Вероника возвращается домой. Мы видим ее в окно. Лео молча смотрит, как она отпирает дверь. Затем он поднимается, благодарит за угощение. Я выхожу за ним в прихожую, смотрю, как он просовывает ноги в кроссовки, не утруждая себя развязыванием шнурков. На ум мне снова приходит записка. Слишком уродлив, чтобы жить. Может, осеняет меня, ребенку больше не к кому обратиться за помощью. Может, поэтому он позвонил мне в дверь. Может, поэтому рассказывает подробности личной жизни родителей. Может, он в отчаянии, не знает, что делать с этими эмоциями, и не знает, кому можно довериться.

Я поднимаю рюкзак и протягиваю Лео.

– У тебя есть кто-то, с кем можно поговорить? Друг? Взрослый, которому ты доверяешь?

Лео принимает рюкзак и смотрит мне прямо в глаза. Воцаряется тишина.

– Спасибо, что пригласили зайти, – благодарит он и выходит.

Вернувшись на кухню, я смотрю ему вслед через окно. Интересно, что ждет его дома? Вероника. Кто эта женщина на самом деле? Что прячется за маской холодности и элегантности?

15

Муж

Расстройство приспособительных реакций.

Такой диагноз поставили моей жене после того, что случилось с ней в юности. Наверно, она объяснила мне, что это означает, но я плохо помню тот разговор. Слишком много всего одновременно, сложно было уловить все детали. Что касается медицинского аспекта, я понял только, что речь шла о непропорционально сильной реакции, эмоциональной или поведенческой, на определенное событие.

Наконец восемь или девять месяцев назад моя жена рассказала мне всю правду – описала свою реакцию и свои поступки. Только тогда она почувствовала, что готова довериться мне, сказала она. Рассказывая, она не плакала, спокойный тон голоса резко контрастировал с чудовищностью слов. Я хотел бы сказать, что воспринял все спокойно. Я хотел бы сказать, что услышанное не изменило моего отношения к жене.

Мы лежали в постели, и я чувствовал, как меня мутит. Я потрепал ее по голове, сказал, что съел что-то не то. Сказал ей никуда не уходить, что я сейчас вернусь. Я бросился в ванную, и меня вырвало. Ноги дрожали, я не мог подняться – мешало сильное головокружение. Когда я наконец вернулся в спальню, она лежала, раскинув волосы по подушке. Жена заснула. Мне стыдно это говорить, но я испытал облегчение, потому что мне не нужно было ничего говорить, утешать ее, заверять в неизменности своих чувств. Потому что я не смог бы.

В последующие недели и месяцы она вела себя так, словно ничего не изменилось. Словно она была прежней, словно я должен был относиться к ней по-прежнему. Но она от меня отдалилась, или, точнее, я от нее и взглянул на жену по-новому. Между нами возникла непреодолимая дистанция. Я больше не знал, кто она на самом деле. А может, и никогда не знал.

У нее были планы, когда-то наши с ней общие, она много говорила о будущем. Но у меня земля уходила из-под ног. Я сомневался не только в жене. Я начал сомневаться и в себе тоже. Как я мог жениться на женщине, о которой ничего не знал? Как мог довериться собственным суждениям? Как мог так ошибиться в человеке, которого любил?

Любил? Люблю?

«Я не знаю, – хочется закричать. – Не знаю, не знаю». Все, что я принимал как данность, исчезло, я лишился опоры. Меня швыряло вперед и назад, и не за что было ухватиться. Не за что и не за кого. Пока из пучины меня не выхватила Анна.

Анна. Я знаю, то, что мы делаем, неправильно. Тайные разговоры, тайные послания. Встречи тайком. Поездки, которые с каждым разом все чаще и все длиннее, и это не просто командировки. Это побег. Возможность провести время с Анной в чужом городе и вне стен спальни или гостиничного номера.

Поначалу встречи с Анной были передышкой, спасением от того, что сжимало мне грудь и звенело у меня в ушах. Но сейчас все изменилось. Так больше не может продолжаться. Я больше не могу обманывать и скрываться, я должен всем рассказать правду. Я принял решение. Я расскажу жене о моем отчаянии, о сомнениях, буду с ней честен, скажу, что я чувствую с тех пор, как узнал ее секрет. И расскажу о ней Анне. Другого выбора у меня нет. Или пан, или пропал.

Сегодня вечером.