Читаем Nabat_2 полностью

Образцом цепного пса был Поскребышев. Как таковой сам по себе он не существовал, была тень вождя, даже когда солнце стояло в зените. Сейчас полностьюутраченсекрет воспроизводства этой удивительной породы, и в наше время • появляется всего лишь помесь, тявкающие шавки ясфжемб- скойпороды, скорее выродки, чем масть. """ Потому что нет вождей. И не будет. Потому что выроди­лась масть вождей. Червонная ли, пиковая остались джо­керы, каждый хотел бы участвовать в игре, его мало интересуют комбинации, главное, чтобы он был выше всех, остальное приложится. И закрадывается страх — а вдруг его туз выше? Тогда остается стать джокером, а им туза можно заменить. Но джокер — скоморох. Такая вот участь. Будь ты хоть всех тузов выше, а дурачком от такого за версту несет.

Вождь не посягал на Поскребышева — на тень наступить невозможно — и относился к нему, как относятся к своей руке, ноге, части тела, и гневаться на руку, которая сохнет, зря и бесполезно. Сталин доверял Поскребышеву, поверял ему многое, поэтому заручиться доверием Поскребышева — значило заручиться доверием вождя.

Чем Сладковский заслужил его — дело темное. Бывают такие, похожие на чемодан без ручки. И нести трудно, и вы­бросить жалко. Сказать проще, джокер Сладковский был не­уязвим. На него не упала тень вождя, он обходился без сияния его ореола, но милости на него падали.

— Поскребышев, почему мы давно не видели товарища Сладковского? — спросил вождь однажды в конце скучного дня. Сталин собирался на дальнюю дачу в конце недели. Была суббота, июль нес духоту.

Говорил неделю назад, что готовит вам астрологичес­кий прогноз конференции в Сан-Франциско, — всегда гото­вый к любому ответу, сказал Поскребышев.

— Такие, как товарищ Сладковский, всегда мечтают взле­теть, когда им забывают подрезать крылья, — недовольно про­ворчал Сталин. — Кто его просил? Я не просил. Вы просиди?

— Зачем, Иосиф Виссарионович? Приказа не поступало, тихо ответил Поскребышев.

— Тогда пусть появится у нас в понедельник вечером. У меня найдется о чем спросить товарища Сладковского. И совсем не о Сан-Франциско. Он стал думать слишком много для своей короткой шеи, поэтому стал многое забывать.