Читаем Nabat_2 полностью

Под утро дня царской седмицы Сильвестр сам пришел к опочивальне Государя и так сказал Роману Захарьину: «Не сторожи меня, смерд поганый, не тебе сдерживать меня, и не тобой я послан — волей Господа самого! Быть проро­честву Кураги, святого человека. Править роду твоему пол­часа небесных, а на полный час и не замахивайся, а на жизнь Государя — тем более». Захарьин испугался крепко и пропустил Сильвестра. Что он сказал царю, он не услы­шал, но Иван Васильевич поутру выздоровел. Узнал он о том, что бояре присягнули сыну его Дмитрию. «Такова воля Всевышнего. Не противься. Уйди в мир, познай, каково

лозу корчевать», — сказал царю Ивану Сильвестр. Про­знали о том бояре и не трогали Сильвестра.

Ушел царь Иван Васильевич из кремлевских палат, бро­дить по Москве начал бос и юродствовал о бедах неисчисли­мых, грядущих на Руси, ставшей великой снова после корчевания священной лозы. Блаженного царя не трогали, самые страшные обличения прощали ему бояре, как в цар­стве Израилевом прощали юродивых: сам дольше жить бу­дет, дольше род Романовых проживет. Но поборы и власть свою Захарьины и Романовы ужесточили через опекунский совет, откуда иных изгнали и правили узким кругом.

Когда блаженный царь умер, не решились бояре упо­коить его тайно и предать забвению: схоронили его у стен нового, освященного по византийским обычаям при сте­чении множества люда и назвали храм этот Покрова, пос­ле смерти блаженного царя -— храмом Базилевса Блаженного, хотя строился он в честь взятия Казани. В народе перешептывались, что смерть Блаженного есть знак Божий о пришествии дьявола.

Волнение охватило всю Русь, потому что Захарьины, Ро­мановы, Юрьевы и Шуйские, совсем отстранив законного царя Дмитрия от власти, для пресечения смуты учредили конную стражу, которая денно и нощно разъезжала по Мос­кве и разрешалось ей по любому поводу хватать суесловных и убивать на месте. Прозывались те люди опричниками, а набирались они из родственников дальних родов Романовых и Захарьиных.

С кончиной царя Ивана Васильевича смута великая на­чалась и страдания великие с нею».

Рукопись привела Судских в недоумение. Как же так, если верить ей, то не было и Грозного, прозванного так за жесто­кость, не было его гнусной опричнины? Что же тогда было на самом деле, кому верить?