— Я хотел начать мои посещения вместе с Петром Андреевичем, — оправдывался я, — звал его, просил патронировать меня..

— Что же, он все еще боится?

Оба, и муж и жена, рассмеялись.

— Поздравь меня, — сказал он, — j’ai fait une belle acquisition.[40] И. А. поступает с завтрашнего дня ко мне на службу и будет, bongré-malgré[41] нашим ежедневным гостем.

— Так это состоялось? вы согласны? — с живостью спросила она.

— Позвольте... Это еще не решено, надо подумать... — защищался я, пятясь к дверям и раскланиваясь.

Недаром я отнекивался от губернаторского предложения. Потом до меня доходили слухи, что секретарь посоветовал определить на его место меня не как «нового, свежего, бескорыстного» и т. д. или если и так, то еще более всего как неопытного молодого человека, именем которого он мог бы продолжать вести дела по губернии, по-своему, как он вел их прежде, то есть плавать под чужим флагом в тех же водах... «Шипы» (предупреждали меня по секрету) доставались бы мне, а «розы» падали бы на его голову. Я счел это за губернскую сплетню и не обратил на нее внимания. Если же в самом деле таковы были его сокровенные замыслы на мой счет, то они ему не удались. Судьба решила иначе.

X

Alea jacta est![42] Я на другой день вступил, если не de jure,[43] то de facto,[44] на службу в губернаторскую канцелярию. Родным моим очень улыбалось удержать меня дома: мать мечтала со временем женить меня и нянчить внучат; сестры приобретали своего домашнего кавалера для вечеров; слуги радовались сами не знали чему. Особенно няня утешалась, что я не пропаду из глаз навсегда, и смотрела на меня кротко и любовно.

— Завтра тебе надо явиться к губернатору уже как к начальнику: надень белый галстук, — сказал мне Якубов.

Я белый галстук не надел, зато напустил на лицо некоторую важность и явился прямо в канцелярию. Предместник мой, Добышев, был уже там. Он представил мне всех чиновников по очереди.

— Это столоначальник Трусецкий, — говорил он, указывая на господина с большими черными бакенбардами, в синем поношенном сюртуке («Поляк, присланный сюда из западных губерний»,[45] — шепнул при этом). — Это Милианович, сынок Марфы Яковлевны, знаете?

— Как не знать! Мы знакомы. — Я поклонился, но руки, подражая губернатору, не подал: нельзя, подчиненный!

И так далее. Добышев перезнакомил меня со всеми. Чиновники почтительно щелкали нога об ногу и смотрели с любопытством на меня, и я на них, не зная, что им сказать.

— А это сторож Чубук, — со смехом заключил Добышев, указывая на прямого, как палка, солдатика у дверей, с полинявшими галунами.

— Здрравия желаю, ваше высокородие! — провозгласил тот.

— Вот и дела у нас здесь! — продолжал Добышев, отворяя старый шкаф с еле державшеюся дверью: — а эти, что на столе, теперь рассматриваются. Вот бумаги, заготовленные к подписанию его превосходительства. А это новые входящие. Покажите, Иван Семенович, входящий реестр! Вот вам и ключ от стола!

Добышев отдал мне ключ. «Тут, в столе, есть две секретные бумаги с губернаторской отметкой. Велено исполнить их поскорее», — прибавил он.

— То есть как это исполнить бумаги? — наивно спросил я, вдруг потеряв всякую важность.

— Написать по губернаторской резолюции исполнение.

Тут Добышева позвали к губернатору. Я сел за стол.

«Написать исполнение!» — думал я, стараясь вникнуть в смысл этой новой для меня фразы.

Вошел Чубук.

— Солдат пришел к вашему высокородию, да еще женщина дожидается давно, — доложил он мне.

Я вышел в прихожую. «Что тебе надо?» — спрашиваю солдатика.

— Егорья потерял, ваше высокородие, — говорит.

— Какого Егорья?

— Хрест, значит, потерял.

Я стал втупик.

— Поищи хорошенько, — сказал я.

— Иди в полицию, а ты!.. Подай прежде объявление! Что лезешь прямо сюда! — раздался из другой комнаты голос чиновника.

Солдатик посмотрел на меня, я на него.

— Слышь, в полицию ступай! — сказал Чубук.

Он помялся, помялся, стукнул ногой, сделал направо кругом и ушел. Баба жаловалась, что сыну не выходит «ослобождение» от «некрутчины». «Ослобонить ослобонили, потому — негодный, спина кривая, а бумаги из правления не дають и сына не отпущають, а она проелась, жимши в городе...» и т. д.

— Пожалуйте к его превосходительству! — раздалось сзади меня.

Я попросил — или, виноват, «поручил» одному из чиновников разобрать просителей и пошел наверх. Тем и заключился первый мой дебют на службе.

— C’est charmant![46] Это любезно, что послушались! — встретил меня губернатор, не подавая руки. — Присядьте. Не хотите ли позавтракать?

Перед ним стоял поднос с закусками: икрой, селедкой, дымилась котлетка. Я отговаривался, что завтракал, да и предложение, казалось мне, сделано было таким голосом, чтобы его не принять.

Я стал каждый день являться в канцелярию — и сделался одним из колес губернской административной машины, да еще каким важным! Недели через две мне дома со смехом передали, что наш повар даже стращал моим именем какого-то несговорчивого торговца мясом и дичью.