– Ключицу мне сломали, паскуды, – проворчала она, кривя рот и ощупывая перекошенное плечо. При этом она нисколько не уделяла внимания сцементированным спекшейся кровью волосам на одной стороне головы.

– Она вся ломанная-переломанная, – вполголоса молвила стоящая у своего стола Арефьевна, после того как бабка уковыляла. – А все жива! Живучая, как кошка.

«Как крыса», – мысленно уточнил Егор. Это такие же крысы, как те, что носятся по коридору и грызут пол.

– Раттус, – произнес он вслух.

– Что? – не поняла женщина.

– Нет, ничего.

«Раттус раттус – крыса черная, Раттус норвегикус – крыса серая», – вспомнилось Егору из курса лекций по зоологии позвоночных.

Со стороны коридора донеслись гнусавые выкрики Тамары. «В кресты», «подох» – проскакивало среди сплошного мата.

– Татьяниного сожителя костит, – не удержалась от комментария Антонида Арефьевна.

Егора не интересовал Татьянин сожитель, но соседка, похоже, стосковалась по общению.

– Тут он неподалеку у дружка прижился, – продолжала она, опираясь о столешницу пухлой с узловатыми пальцами рукой. – Прежде, я слышала, квартиру имел. Работал в «Корчме»… Бар, что ли, такой? А после, как жену схоронил да с Танькой сошелся, – так все прахом! А уж как ребятенок у их неживой родился, то и вовсе…

«А может, и сам я Раттус? – неожиданно подумалось Егору. – Этакая ученая крыса, грызущая науку…»

Умозрительно сплюнув, он прогнал неприятное сравнение.

Изредка в квартиру заглядывал участковый милиционер. Придав своему лицу суровости, он увещевал Татьяну устраиваться куда-нибудь на работу.

– Успеется, – отвечала та, покуривая.

– Нашли, у кого снимать, – с укором заметил страж порядка, просунув голову в комнату бабкиных квартирантов.

– Давайте мы у вас снимем, – зло ухмыльнулся Егор. – У вас, наверное, и ванна есть, и пол не проваливается.

– Поговори у меня! – Дверь гневно захлопнулась.

9

Однажды посреди ночи Егор проснулся и какое-то время лежал, не понимая, что его разбудило.

Перед этим ему снилась река. Какие-то очень знакомые родные места. Он вроде как сидит на берегу, опустив ноги в ясную воду, и слушает журчание рассекаемых струй.

Сейчас он лежал с открытыми глазами, в полной тьме, и продолжал внимать этому ровному, близкому – как будто за стеной или под полом – журчанию. И воздух, казалось, был насыщен влагой. Ничего пока не предугадывая, но уже испытывая смутную тревогу, Егор вышел в коридор, прошаркал, удивляясь отсутствию крыс, к входной двери. Журчание усилилось. Он приотворил дверь и отшатнулся. Грозное клокотание, плеск, облака горячего пара ворвались в квартиру. С верхних ступеней марша, тускло подсвечиваемая слабой лампочкой, катилась целая река бурой воды и изливалась из подъезда в зимнюю темноту двора. Видимо, где-то наверху на лестничной площадке прорвало трубу отопления. Однако ни что-либо исправить, ни пройти через кипяток на улицу, чтобы вызвать «аварийную», не было возможности.

К утру кто-то из жильцов, надо думать, все же сообщил в коммунальные службы: журчание прекратилось. Но когда Егор, собравшись на работу, попытался выйти из квартиры, перед ним вместо бетонной лестничной площадки открылся темный провал. В его глубине парило подземное озеро, из которого в беспорядке торчали обрушившиеся деревянные балки и прутья арматуры.

Когда на кафедре Егор рассказывал коллегам, что он выбирается теперь из дому на улицу по жердочке, балансируя над подземельем, а затем скользит по длинной наледи прямо под арку – те благодушно смеялись, воспринимая услышанное как веселый анекдот. Действительность была куда менее веселой: отключенные от теплоцентрали трубы промерзли, а от пара где-то замкнуло проводку, и в квартире на Крюковом да и во всем подъезде царили холод и мрак.

Соседи-хроники все то время, пока стояла стужа, не показывались из своей норы.

– Впали в анабиоз, – без улыбки шутил Егор.

– Может, с ними что-нибудь случилось? – беспокоилась Инна. – Может, постучать спросить?

Когда же батареи вновь потеплели (после того, как Егор раза четыре бегал в управление ругаться), в квартире постепенно стала восстанавливаться жизнь. Арефьевна первая вытащила на кухню мужа для очередной помывки.

– Блокаду пережили, – вздыхала она, растирая губкой желтые культяпки инвалида, – а тогда как-никак тяжелее было.

Передвигаясь толчками, точно робот с дистанционным управлением, выползла в коридор баба Тамара, появилась Татьяна с папиросой в зубах. И скоро опять по вечерам пошел шабаш. Опять кого-то избивали, кто-то стонал, едва не издыхая, в туалете, кто-то хохотал и выл, будто нечистая сила.

– Это не люди, – в сердцах говорил Егор жене (теперь это было его твердое убеждение). – Это какие-то низшие формы жизни. Причем вредные для окружающих. Будь моя воля, я бы их всех собрал в одну кучу… Вон их сколько толчется по подворотням, в подземных переходах! И всех – куда-нибудь в резервацию!

– То есть – на смерть? – сухо уточнила Инна.

– И отлично! Туда им и дорога! Это как нарыв, который необходимо вырезать. Как деградационная ветвь эволюционной цепи. Людей и без них слишком много.